ЧАСТЬ 4
Я не сразу смогла ответить. В часовне пахло копотью, мокрым деревом и воском, а голос в телефоне звучал так близко, будто его обладательница стояла за моей спиной.
— Кто вы?
На другом конце провода послышалось дыхание.
— Ника.
София закрыла рот ладонью. Димитрис резко шагнул ко мне.
— Не говорите ей ничего, — прошипел он.
Я отвернулась от него и спросила:
— Где вы?
— У западных ворот кладбища. Я приехала за письмом.
За дверью часовни качнулась ветка кипариса. В её тени стояла молодая женщина в коротком зелёном пальто. Она держала телефон у уха и смотрела не на меня, а на Софию.
София вышла первой.
— Ника…
— Не называйте меня так, будто вы имеете право, — ответила девушка.
Ей было около двадцати двух лет. На шее висел тот самый медальон в форме оливкового листа — такой же, какой несколько минут назад лежал в папке. Только теперь я поняла: София отдала его не мне. Она всё это время носила второй экземпляр, а первый берегла для Ники.
Димитрис попытался встать между ними.
— Ты не понимаешь, что происходит.
— Я понимаю, что семь лет приходила к могиле человека, который, как мне говорили, никогда обо мне не знал, — сказала Ника. — И каждый раз оставляла письмо. А утром его не было.
София вздрогнула.
— Я читала их.
— Зачем?
— Потому что боялась, что в них будет ненависть.
Ника рассмеялась, но смех сразу сломался.
— Там была только одна просьба. Я писала: «Если вы правда мой отец, хоть раз ответьте мне».
София опустила взгляд.
— Я не могла отдать их ему.
— Он был мёртв.
— Я знала.
— Тогда кому вы их не отдавали?
София посмотрела на Димитриса. Именно этот взгляд и стал последним кусочком мозаики.
Она убирала цветы не потому, что ненавидела поклонников. Она боялась, что Димитрис заметит имя Ники на конвертах и уничтожит всё, что ещё оставалось от правды. Она прятала письма в нише за оградой, а те, на которых стояла печать с изображением оливы, оставляла себе как доказательство.
— Он следил за кладбищем, — сказала София. — После смерти Ариса он забрал дневник и все бумаги. Я могла сохранить только то, что люди оставляли на могиле.
Димитрис побледнел.
— Ты понятия не имеешь, сколько я сделал для него.
— Ты сделал так, чтобы он умер, не увидев дочь, — ответила Ника.
— Он сам выбрал молчание.
— Нет, — сказала я. — Вы выбрали ложь за него.
Димитрис вдруг вырвал папку из рук Софии. Бумаги рассыпались по мокрому камню. Ника бросилась вперёд, но Никос успел перехватить его запястье.
— Отдай письма, — сказал старик.
— Вы все думаете, что эти бумажки что-то изменят?
— Для неё — изменят, — ответила я.
Димитрис дёрнулся, и из папки выпал лист с печатью клиники. Ника подняла его раньше всех. Внизу стояла подпись врача и дата: «Ребёнок жив. Передан матери Елене Пападопулу».
Ника прочитала строку дважды.
— Значит, он знал, что я жива?
София кивнула.
— Он узнал за день до смерти. Поэтому написал последнее письмо.
— Где оно?
Никос медленно снял с шеи ключ на кожаном шнурке.
— Арис оставил мне его перед тем концертом. Сказал: если София не решится, открыть ящик в часовне.
Димитрис снова рванулся, но теперь остановился не из-за Никоса. У входа появились две женщины из церковного совета и пожилой врач, которого привёл сторож. Врач держал в руках копию старого журнала.
— Я подписал справку, — сказал он. — Но мне сказали, что речь идёт о ребёнке, которого мать отказывается видеть. Я не знал, что меня используют.
— А теперь знаете? — спросила Ника.
— Теперь знаю.
Он передал ей журнал.
Димитрис смотрел на Нику, и в его лице впервые исчезла уверенность. Он хотел сохранить не только деньги. Он хотел сохранить образ человека, который единственный умел управлять наследием Ариса. Все годы он продавал поклонникам память певца, а самому певцу не оставил права на собственную правду.
Ника повернулась к нему.
— Вы сказали, что он выбрал молчание. Тогда ответьте: почему в его дневнике ваш адрес стоит рядом со словами «если со мной что-нибудь случится»?
Димитрис не ответил.
Он просто отступил к воротам.
Но за воротами его уже ждали не люди в форме, а журналистка местной газеты, которую вызвал Никос. Рядом стояла нотариус с копиями документов. София заранее отправила им письмо, если Димитрис появится на кладбище.
Я поняла: она не была беспомощной старухой, прячущейся между могилами. Она семь лет собирала доказательства и ждала человека, которому можно будет доверить правду.
Ника вошла в часовню одна. Я осталась у порога. Изнутри донёсся скрип деревянного ящика, затем тихий всхлип.
Через минуту она вышла с конвертом в руках.
Печать была разбита, бумага пожелтела по краям. Ника долго не решалась открыть письмо. София встала рядом, но не коснулась её плеча.
— Ты можешь не читать его сегодня, — сказала она.
— Я читала его семь лет, — ответила Ника. — Просто не знала, что это оно.
Она развернула лист.
Я не слышала всех слов. Только несколько фраз, которые Ника произнесла вслух:
— «Если ты когда-нибудь придёшь ко мне, не верь камню. Я был твоим отцом ещё до того, как увидел твоё лицо».
София заплакала. Никос снял кепку. Даже врач отвернулся к стене.
Ника дочитала письмо до конца и прижала его к груди.
— Я не хочу, чтобы его могила стала музеем, — сказала она. — Я хочу, чтобы люди знали: он искал меня.
— Это можно сделать, — ответила я.
— Вы не обязаны помогать.
— Я оставляла письма на этой могиле два года. Теперь хочу увидеть, куда они попадут.
На следующий день Ника не стала устраивать громкое разоблачение. Она пришла в редакцию вместе с Софией, врачом и Никосом. Они передали журналистке документы, дневник и письмо. Димитрису пришлось вернуть архив, который он хранил в частном хранилище, потому что нотариус обнаружила: половина бумаг была зарегистрирована не на него, а на благотворительный фонд имени Ариса.
Он потерял именно то, ради чего лгал: право говорить от имени певца.
Деньги фонда пошли на музыкальные стипендии для детей из семей, где один родитель воспитывает ребёнка один. Так распорядилась Ника. Она не взяла себе квартиру, которую Арис оставил в завещании. Только забрала из неё старое пианино и поставила его в маленькой студии при фонде.
София каждый вечер приходила туда, но долго не решалась войти.
Однажды Ника сама открыла ей дверь.
— Ты можешь посидеть рядом, — сказала она.
— Я не прошу простить меня.
— Я знаю.
— Я просто хочу однажды рассказать тебе, каким он был утром, когда ждал у роддома.
Ника посмотрела на пианино.
— Расскажешь. Но не сегодня.
— Хорошо.
— Завтра.
И это было не примирение. Пока нет. Это была первая честная дата, которую они назначили друг другу.
Через неделю на могиле Ариса снова появились цветы. Но теперь рядом стояла деревянная коробка с прозрачной крышкой. На ней Ника выжгла короткую надпись: «Письма не выбрасывать».
Я принесла туда последнее письмо, которое написала Арису ещё до того, как узнала правду. В нём не было просьб и поклонения. Я написала только, что его голос когда-то помог моей матери пережить долгую ночь.
Ника прочитала письмо, сложила его и положила в коробку.
— Он бы ответил, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
Она коснулась оливкового медальона на шее.
— Потому что теперь знаю его почерк.
Из часовни донеслись первые ноты: Ника села за пианино и сыграла мелодию, которую Арис написал для песни, так и не вышедшей при жизни. София остановилась у входа, а я увидела, как её пальцы легли на связку ключей.
На этот раз она не заперла нишу.
Ключ остался лежать на краю пианино рядом с письмом, адресованным дочери.
Пропустили начало?
