ЧАСТЬ 4
…Я не успела спросить имя.
В трубке раздался резкий шум, затем голос оборвался.
— Что случилось? — спросила я.
— Связь прервалась, — сказал капрал.
— Позвоните снова.
Он набрал номер. Гудки шли один за другим, но никто не отвечал.
Броуди стоял у стены, прижав ладонь к металлическому шкафу. На его пальцах блестела тонкая плёнка масла.
— Где госпитальский самолёт? — спросила я.
— На западной стоянке, — ответил Рид. — Но туда никого не пускают после отбоя.
— Теперь пустят.
Я вышла из караульного помещения, не дожидаясь сопровождения. На бетонной площадке ветер гнал по земле обрывки упаковочной бумаги. Свет прожекторов резал темноту, а вдали мигали огни санитарной машины.
Миллер догнал меня.
— Полковник, вы не можете идти туда одна.
— Я не одна. Со мной вы.
— Я не знаю, кто поставил первую подпись.
— Вы уже знаете.
Он остановился.
Я повернулась к нему.
— Вы просто ещё не решили, что вам страшнее: назвать имя или продолжать жить с тем, что случилось с пилотами.
Миллер сжал челюсть.
— Это был не Броуди.
— Я догадалась.
— Он управлял сменой, но первый приказ пришёл из штаба обеспечения. Мне сказали, что детали проверены заранее. Подпись принадлежала заместителю начальника базы, полковнику Гарольду Крейну.
Воздух будто стал тяжелее.
Крейн был человеком, который встретил меня у ворот два дня назад, пожал руку и сказал, что на его базе дисциплина начинается с уважения к форме.
Он же назначил мне проверку без предупреждения.
— Почему вы не сказали это в комнате? — спросила я.
— Потому что Броуди показал мне фотографию моего брата, когда тот выходил из игорного клуба. Он сказал, что обвинит его в краже, если я заговорю.
— А теперь?
Миллер посмотрел на огни санитарной машины.
— Теперь мне уже нечего терять.
Мы добрались до госпиталя. В коридоре пахло хлоркой и жжёной тканью. У палаты стояла молодая женщина-врач, бледная, с окровавленным рукавом.
— Вы звонили мне, — сказала я.
— Да. Пилот жив, но у него ожоги на руках. Он должен был подняться на самолёте восемьдесят два утром. Мы сняли его с вылета после вашего распоряжения.
— Кто подписал приказ о подготовке?
Она достала из кармана пластиковый пакет. Внутри лежал лист, испачканный кровью.
— Он назвал имя до того, как потерял сознание.
На документе стояла подпись Крейна.
Но ниже была ещё одна строка.
«Выполнить независимо от замечаний полковника Вэнс».
Я почувствовала, как холод прошёл по спине.
— Он знал, что я здесь, — сказала я.
Миллер выругался шёпотом.
Рид, который пришёл следом, взял пакет и поднёс к свету.
— Это не единственная копия. В папке есть распоряжение перевести все спорные детали на склад номер семь до рассвета.
Я вспомнила, что видела на складе во время прибытия: грузовик с закрытым кузовом и маленькую белую наклейку в виде чайки. Такой же знак стоял на документах, которые Крейн передал мне в первый день.
— Броуди не был главным, — сказала я. — Он был человеком, который делал грязную работу.
— А Крейн сейчас на базе, — ответил Миллер.
В этот момент в коридоре раздались тяжёлые шаги.
Крейн вошёл без охраны, в идеально застёгнутой форме, будто ночь не принесла ему ни одной плохой новости.
— Полковник Вэнс, — произнёс он. — Мне доложили, что вы устроили панику, остановили полёты и арестовали моего начальника смены.
— Я не арестовывала Броуди.
— Тогда немедленно прекратите эту самодеятельность.
Он протянул руку к пакету с документом.
Я убрала его за спину.
— Вы подписали приказ о вылете самолёта с неисправными тормозами.
— Я подписал сотни приказов.
— И один из них едва не убил пилота.
Крейн посмотрел на Миллера.
— Вы подтвердите, что полковник действует без полномочий?
Миллер поднял голову.
— Нет.
Одно слово изменило всё.
Крейн перевёл взгляд на Рида.
— А вы?
— Я подтвержу, что ваши распоряжения закрывали неисправности, а не устраняли их.
Крейн побледнел.
— Вы оба не понимаете, что делаете.
— Понимаю, — сказала я. — Вы хотели успеть списать детали, получить деньги по контракту и перевести ответственность на техников, когда первый самолёт не вернётся.
Он сделал шаг ко мне.
— Вы ничего не докажете.
— Докажет не мой голос.
Я достала из кармана свой жетон. На его обратной стороне находилась маленькая выдвижная карта памяти — не запись разговора, а копия журнала доступа к системе обслуживания. Её установили специалисты штаба ещё до моего приезда.
Я не собиралась полагаться только на рассказы.
На экране планшета появились часы входа в систему, номера деталей и фамилия пользователя. Крейн входил в журнал ночью, когда официально находился дома. Броуди подтверждал операции своей картой. Миллер закрывал отчёты под давлением.
Крейн посмотрел на экран.
— Это незаконное наблюдение.
— Это служебная проверка, которую санкционировало командование авиации.
— Вы приехали уничтожить мою карьеру.
— Нет. Я приехала понять, почему люди на вашей базе боятся сообщать о неисправностях.
Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— Вы думаете, что спасли всех? У вас нет людей. Броуди молчать не будет. Миллер сломается. Рид уйдёт на пенсию. А вы останетесь одна среди тех, кто считает вас чужой.
За его спиной появился Броуди. На нём уже не было прежней уверенности. Его привели двое военных полицейских, но он не сопротивлялся.
— Крейн, — сказал он, — вы обещали, что полковница ничего не узнает.
Крейн медленно повернулся.
— Замолчи.
— Вы обещали оплатить лечение моей дочери.
— Я сказал, что рассмотрю вопрос.
— Вы сказали, что если я подпишу, деньги будут утром.
Я посмотрела на Броуди.
— Поэтому вы подделывали документы?
Он сглотнул.
— Дочь больна. Я задолжал клинике. Крейн знал и предложил выход.
— Вы ударили меня, потому что боялись потерять деньги?
Его взгляд упал на пол.
— Я думал, что вы просто подрядчица.
— А если бы знали, кто я?
Броуди долго молчал.
— Я всё равно сделал бы то же самое. Только постарался бы не оставить следов.
Это признание было страшнее любой попытки оправдания.
Я передала планшет начальнику штаба, который прибыл через час. Крейна отстранили от управления прямо в госпитальном коридоре. Броуди сняли с должности, а его дочь перевели в программу лечения за счёт военного фонда — не в награду ему, а потому что болезнь ребёнка не должна становиться заложницей преступления взрослого.
Миллер подписал показания. Рид передал папку и остался консультантом при проверке. Самолёт восемьдесят два отправили в ремонт, а пилот пережил операцию и через несколько дней смог самостоятельно поднять руку.
Через неделю я вошла в ангар номер четыре уже в полной форме полковника.
Никто не смеялся.
На стойке лежал старый журнал. Рид аккуратно вложил между страницами фотографию перевёрнутой страховочной проволоки.
— Хотите убрать её? — спросил он.
Я покачала головой.
— Оставьте. Пусть каждый, кто откроет журнал, увидит, с чего началась эта проверка.
У выхода меня остановил тот самый пилот. Его ладони были перебинтованы, но он держался прямо.
— Полковник, — сказал он, — если бы вы не пришли ночью в тот ангар…
— Вы бы всё равно должны были вернуться домой.
Он посмотрел на фотографию в журнале.
— А Броуди?
— Он потерял должность, доступ к самолётам и право командовать людьми. Дальше ему придётся отвечать за свои решения самому.
Пилот кивнул.
Я уже собиралась уйти, когда он заметил медный жетон у моего воротника.
— Это знак вашей эскадрильи?
Я коснулась пальцами холодного металла.
— Нет. Это дата вылета, после которого я больше не смогла летать.
— И вы всё равно вернулись на аэродром.
Я взглянула на исправленный тормозной узел, сиявший под лампами.
— Я просто сменила место в строю.
Рид перевернул страницу журнала и достал красный карандаш.
В пустой строке он написал: «Проверено лично. Самолёт безопасен».
Потом протянул карандаш мне.
Я поставила подпись под этой записью, а рядом добавила дату и фамилию пилота, который снова должен был подняться в воздух.
В ангаре заработал двигатель испытательной установки.
Гул прошёл по металлическому полу и отдался в старом медном жетоне у моей груди.
На этот звук я ответила не приказом, а одной короткой фразой:
— Поднимайте машину.
Пропустили начало?
