ЧАСТЬ 4
Леонтис распахнул дверь архива, но София не вошла.
Она стояла под навесом, сжимая письма Марко у груди. Утренний ветер трепал края бумаги, и коричневая лента била её по запястью.
— Вы солгали, — сказала она.
— Я показал тебе только то, что ты хотела услышать.
— Нет. Вы показали мне страх.
Леонтис усмехнулся и поднял ключ.
— В третьем ящике лежит документ, который объяснит, почему Марко не мог признать тебя.
— Тогда откройте его при всех.
Он оглянулся. У входа уже собрались несколько поклонников, Мария, Павлос в инвалидном кресле и Димитрис. Я заметила, как у Леонтиса напряглась щека.
— Это закрытый архив, — сказал он.
— Вы только что сами пригласили нас войти, — ответила я.
София шагнула к двери.
Внутри пахло пылью, воском и старой бумагой. На стенах висели афиши концертов. На одной Марко смеялся, запрокинув голову, а внизу золотыми буквами было написано: «Голос, который принадлежит всем».
У дальней стены стоял металлический шкаф. Третий ящик был заперт.
Леонтис вставил ключ.
— Передумаешь — ещё не поздно, — сказал он Софии.
— Я уже двенадцать лет живу внутри вашей лжи. Поздно было тогда.
Замок щёлкнул.
В ящике лежали три предмета: толстая бухгалтерская книга, медицинская папка и маленькая деревянная шкатулка. На крышке шкатулки была вырезана птица с одним жёлтым крылом.
София коснулась её пальцами и закрыла глаза.
— Он сделал это для меня?
— Для ребёнка, которого собирался забрать из роддома, — ответил Димитрис. — Но Леонтис узнал, что Марко хочет изменить завещание.
Леонтис резко повернулся.
— Хватит стариковских сказок.
Павлос поднял голову.
— Это не сказки. Я сам печатал новое завещание.
— Вы были больны.
— А вы были жадны. Это не одно и то же.
Я открыла бухгалтерскую книгу. Между страницами были отмечены переводы на счета двух подставных компаний. Деньги уходили из фонда Марко в течение десяти лет. Но рядом с последними переводами стояли подписи Леонтиса и врача из частной клиники.
София взяла медицинскую папку.
Внутри лежал лист с показателями Марко за день до смерти. На нём была запись о введении препарата, которого не назначал лечащий врач. Внизу стояла подпись помощника Леонтиса — человека по имени Арис.
— Он убил его? — спросила София.
Никто не ответил сразу.
Димитрис провёл рукой по лицу.
— Арис дал лекарство. Но приказ исходил от Леонтиса. Марко уже подписал бумаги, по которым все права переходили Софии после её совершеннолетия. Леонтис боялся потерять концерты, записи и музей.
Леонтис отступил к стене.
— Он был слаб. Он всё равно не смог бы управлять этим наследством.
— Поэтому вы спрятали его дочь? — спросила я.
— Я не прятал её. Её мать сама уехала.
— Потому что вы сказали ей, что Марко отрёкся от ребёнка, — произнесла Мария.
Все повернулись к ней.
Она достала из кармана сложенный лист.
— Я была санитаркой в той клинике. Именно я видела, как Леонтис пришёл к Марко ночью. Он кричал, что без него певец никто. А утром Марко уже не мог говорить.
Леонтис сделал шаг к ней.
— Ты поклялась молчать.
— Я поклялась ухаживать за больными. Не помогать тебе красть их последние слова.
Это стало неожиданностью даже для Софии. Мария вынула из папки ещё один лист — разрешение на передачу материалов в комиссию по расследованию финансовых преступлений. Она уже отнесла копии документов туда утром.
Леонтис посмотрел на бухгалтерскую книгу, потом на шкатулку.
— Вы думаете, это что-то изменит? Музей принадлежит мне.
София открыла деревянную шкатулку.
Внутри лежал детский браслет из серебряных звёздочек и записка Марко: «Для Софии. Если она когда-нибудь узнает, что я ждал её каждый день».
София прижала записку к губам. Плечи у неё задрожали, но она не заплакала.
— Музей не принадлежит вам, — сказала она. — И имя отца тоже.
— Ты ничего не получишь. Контракты давно проданы.
— Не всё.
Она раскрыла папку Павлоса и показала последнюю страницу.
— Оригинал завещания не был уничтожен. В нём Марко оставил права не мне лично, а фонду его имени. А фондом должен управлять человек, который был скрыт от публики по вашей просьбе.
Леонтис нахмурился.
— Кто?
— Я. Но только до тех пор, пока не передам архив детям из музыкальных школ. Отец хотел, чтобы его песни учили, а не продавали под видом святынь.
Леонтис рассмеялся, однако смех быстро оборвался. Димитрис достал из кармана другой документ.
— А вот это — решение совета фонда. Вы отстранены от управления с сегодняшнего утра.
— Совет состоит из моих людей.
— Уже нет, — ответил Павлос. — Они увидели счета.
Леонтис кинулся к книге, но я успела прижать её ладонью. Он остановился в нескольких сантиметрах от меня.
— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, — сказал он тихо.
— Зато теперь знаю, во что была втянута София.
Он посмотрел на неё.
— Ты правда отдашь всё это чужим детям?
— Не чужим. Тем, для кого отец писал музыку.
— А себе что оставишь?
София взяла из шкатулки серебряный браслет. Каждая звёздочка звякнула о соседнюю, и этот тихий звук оказался громче всех криков за стенами.
— Его настоящее письмо, — ответила она.
Леонтис опустил глаза на браслет.
— Он не любил тебя.
София развернула записку и прочитала вслух:
— «Я не знаю, смогу ли когда-нибудь заслужить её прощение. Но если она придёт к моей могиле, пусть никто не убирает её цветы».
Димитрис отвернулся. Павлос заплакал. Мария закрыла лицо ладонью.
Я вспомнила все утренние букеты в урне, разорванные конверты и людей, которые уходили от могилы, думая, что их любовь никому не нужна.
София вышла наружу и подошла к мраморной плите. В руках у неё был тот самый конверт, который она принесла ночью.
Она положила его рядом с детской открыткой.
— Я не буду больше оставлять тебе письма, папа, — сказала она. — Я принесу тебе тех, кого ты хотел услышать.
Через неделю в здании музея сняли табличку с именем Леонтиса. На её месте София установила небольшую деревянную полку для писем поклонников. Никто больше не выбрасывал цветы. А в музыкальном зале дети разучивали первую песню Марко, не зная, сколько лжи стоило им право услышать её.
Я пришла туда однажды утром и увидела на полке новую открытку. На ней была птица: оба крыла раскрашены жёлтым.
Под рисунком стояла короткая надпись:
— Папа, я нашла дорогу.
Пропустили начало?
