ЧАСТЬ 4
В больнице, где он провёл последние дни. Но архив уже забрал неизвестный человек.
Несколько секунд никто не двигался.
Потом адвокат Вейл резко достал телефон.
— Кто сообщил?
— Главный врач, — ответила Селеста. — Он сказал, что человек предъявил доверенность от имени моего отца.
— Виктор был без сознания в последние недели, — сказал Вейл. — Такую доверенность он подписать не мог.
Джулиан, которого охранники уже вывели в коридор, обернулся.
— Вы всё равно опоздали.
— Куда он дел архив? — спросила Селеста.
Джулиан усмехнулся.
— Спросите у своего плотника. Его отец умел прятать вещи.
Дверь закрылась.
Селеста побледнела, но не позволила себе опустить глаза.
— Роуэн, вы должны уехать.
— Нет.
— Если у Джулиана остался сообщник, он может прийти за вами.
— Мой отец четыре года молчал, чтобы защитить вас. Я не уйду, когда правда наконец заговорила.
Вейл набрал номер полиции, потом позвонил в банк, затем ещё одному человеку из службы безопасности. Его спокойствие постепенно исчезало.
— Все переводы остановлены, — сказал он. — Но два счёта уже опустели.
Селеста сжала кулаки.
— Сколько?
— Двенадцать миллионов.
Она закрыла глаза.
Джулиан добился главного: пока мы слушали запись, он успел вывести деньги.
Однако через десять минут в дом приехала следовательница Марина Орлова. Она не стала задавать громких вопросов. Сняла перчатки, положила их на стол и попросила включить запись сначала.
Мы слушали голос Виктора Харроу ещё раз.
Когда он произнёс имя моего отца, я опустил голову.
Слишком долго я думал, что отец умер человеком, который не успел спасти мастерскую.
Теперь я услышал его настоящим — упрямым, осторожным и до последнего пытавшимся защитить чужую дочь.
Следовательница выключила запись.
— Господин Мерсер, вы понимаете, что эта запись может быть признана доказательством только после экспертизы?
— Понимаю.
— А пока она является лишь основанием для обыска.
— Этого достаточно.
Вейл посмотрел на меня.
— Нам нужно, чтобы вы повторили всё, что Джулиан говорил сегодня.
— Зачем?
— Потому что часть разговора записалась на ваш телефон.
Я достал его и включил звук.
Из динамика прозвучал голос Джулиана:
— Ты понятия не имеешь, что подписал сегодня.
— Я ничего не подписывал.
— Пока нет.
Джулиан услышал собственные слова через несколько часов, в кабинете следовательницы. Его лицо стало серым.
— Это незаконно, — сказал он.
— Вы сами продолжали разговор после того, как увидели телефон, — ответила Марина Орлова. — Вы знали, что вас могут записывать.
— Я требую адвоката.
— Требуйте.
Его прежний адвокат приехал через двадцать минут, выслушал обвинения и долго молчал. Потом закрыл папку.
— Я больше не могу вас представлять.
— Ты обязан.
— Нет. Я не обязан помогать человеку, который скрыл от меня поддельные доверенности и вывод денег.
Джулиан впервые понял, что остался один.
Через неделю следователи нашли медицинский архив в загородном доме управляющего. В нём лежали копии анализов Виктора, письма Антона Мерсера и несколько документов, доказывающих, что Джулиан годами подделывал подписи и переводил деньги через фиктивные фирмы.
На одном письме отец написал: «Роуэн не должен узнать, пока не будет готов. Он слишком похож на Антона и потому слишком уязвим».
Я перечитал эту строку трижды.
Потом вышел во двор и долго стоял под дождём.
Через два месяца Джулиану предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов и попытке незаконно захватить управление компанией. Селеста не присутствовала на каждом заседании. Она не хотела превращать его падение в спектакль.
Она просто вернула деньги, которые удалось найти, и сама подписала заявление против него.
— Ты могла бы смягчить обвинения, — сказал я однажды вечером.
Мы сидели в её кабинете. На столе лежал тот самый медный ключ.
— Могла, — ответила она.
— Почему не стала?
— Потому что слишком много лет спасала людей от последствий их собственных решений.
Она провела пальцем по трещине на серебряном кольце.
— И каждый раз они принимали моё спасение за разрешение продолжать.
Я понял, что она говорила не только о брате.
Через три недели я вернулся в мастерскую.
Дверь всё ещё заедала, как в детстве. В углу стоял отцовский верстак, покрытый тонким слоем пыли. На стене висела его измерительная линейка с выжженной отметиной возле двадцатого сантиметра.
Я снял её, протёр и повесил обратно.
Селеста вошла без охраны и без дорогого пальто. В руках она держала папку.
— Я хочу предложить вам работу.
— Мне?
— Руководить восстановлением мебельной мастерской при благотворительном фонде Харроу. Мы будем делать мебель для домов, где живут семьи после пожаров и наводнений.
Я посмотрел на неё.
— Вы хотите купить мою мастерскую?
— Нет. Хочу вернуть вам возможность владеть ею самому.
В папке лежали документы. Банк списывал часть долгов после того, как подтвердилось вмешательство Джулиана. Остальное Селеста предложила закрыть как беспроцентный заём, без права вмешиваться в мои решения.
Я долго молчал.
— Почему вы это делаете?
— Потому что ваш отец однажды спас моего. И потому что вы построили мне кровать, которая выдержала нас обоих.
Я усмехнулся.
— Это был несложный расчёт нагрузки.
— Для вас — возможно.
Через пять месяцев в мастерской пахло свежим кедром и горячим хлебом из маленькой пекарни напротив. Я нанял двух учеников. Моя сестра закончила первый курс и больше не прятала от меня счета за учебники.
По субботам в мастерскую приходила Селеста. Иногда она приносила кофе, иногда просто сидела у окна и читала, пока я работал.
Мы не называли это дружбой.
Некоторые вещи не нужно сразу определять словами.
Однажды утром выпал первый снег. Мой племянник Томас, которому было шесть лет, пришёл ко мне в мастерскую и нарисовал на обрезке дерева дом с огромной кроватью.
— Это твой новый дом, — сказал он.
— А почему кровать больше дома?
— Потому что там все помещаются.
Я прикрепил рисунок к стене рядом с отцовской линейкой.
В тот же вечер пришло сообщение от Джулиана. Он писал из следственного изолятора.
«Селеста сказала, что ты можешь помочь. Мне нужно, чтобы ты подтвердил: отец был болен и мог ошибаться. Мы оба знаем, что он не хотел разрушить семью».
Я прочитал сообщение один раз.
Потом второй.
Селеста стояла у окна и не спрашивала, от кого оно.
— Что ты ответишь? — сказала она.
— Ничего.
— Он будет писать снова.
— Возможно.
— Тебе не нужно его прощать, чтобы жить дальше.
Я заблокировал номер.
— Я знаю.
Перед уходом Селеста задержалась у двери.
— Роуэн.
— Да?
— Ты когда-нибудь жалеешь, что открыл эту кровать?
Я посмотрел на медный ключ, который теперь лежал в маленькой деревянной рамке над верстаком. Рядом висел рисунок Томаса. На нём все люди были нарисованы криво, но держались за руки.
— Нет, — сказал я. — Я жалею только, что отец не успел увидеть, чем всё закончилось.
Селеста кивнула.
— Думаю, он увидел.
Когда она ушла, я выключил свет в мастерской. Снег за окном становился гуще. На верстаке лежала новая заготовка — тёплая, светлая, ещё не тронутая рубанком.
Я провёл ладонью по древесине и услышал в памяти голос отца:
«Ты не строишь мебель, Роуэн. Ты строишь то, вокруг чего люди будут жить».
Впервые эти слова не показались мне тяжёлой ношей.
Я взял инструмент.
Медный ключ тихо блеснул в темноте.
А дверь мастерской закрылась уже не от страха.
Пропустили начало?
