ЧАСТЬ 4
— Он назвал Мартина? — спросила я.
Томас убрал телефон от уха.
— Нет. Он назвал другого человека.
Полицейский на лестнице нахмурился.
— Мистер Белл, мне нужны документы, а не загадки.
— Сейчас вы их получите, — ответил Томас. — Но сначала позвоните своему начальнику и скажите, что дело изменилось.
Мартин стоял внизу, держась за перила. Его печатка Ричарда блестела под жёлтым светом люстры.
— Не слушайте его, — резко сказал он. — Эта женщина пытается присвоить имущество.
Томас достал свидетельство о трасте.
— Имущество уже не принадлежит вашему покойному работодателю. Оно оформлено на Эмили Моррис пять лет назад.
Мартин замер.
— Это невозможно.
— Вы только что сказали то же самое, что говорил Ричард на записи, когда обнаружил ваши поддельные счета, — ответил адвокат.
Я увидела, как у Мартина дрогнула рука.
Он попытался выхватить бумаги, но полицейский перехватил его запястье.
— Отойдите от лестницы.
— Вы не понимаете, что делаете! — закричал Мартин. — Этот дом никогда не должен был достаться ей!
— Почему? — спросила я.
Он посмотрел на меня с такой ненавистью, будто я сама была виновата во всём.
— Потому что Ричард обещал мне управление фондом! Он собирался уйти от дел, а я пять лет держал эту развалину на себе!
Томас включил запись на телефоне.
Из динамика прозвучал голос Мартина:
— Она вышла за вас из-за денег.
Затем голос Ричарда:
— Но она каждый день доказывает, что умеет любить лучше всех нас.
В прихожей стало тихо.
Мартин слушал собственные слова, сказанные пять лет назад, и постепенно опускал голову. Он слышал, как обвинял меня, как требовал доступ к счетам, как обсуждал с сообщником поддельные документы. Нельзя было больше спрятаться за злостью или должностью.
Он сам привёл себя к краю.
— Я не убивал Ричарда, — сказал Мартин.
— Мы этого и не утверждали, — спокойно ответил Томас.
— Я только хотел, чтобы он подписал новый документ.
— Какой документ?
Мартин молчал.
Полицейский достал наручники.
— Вы пройдёте с нами для дачи показаний.
Мартин посмотрел на меня.
— Анна, скажи им, что я помогал тебе. Я был рядом, когда ты ничего не имела.
Я вспомнила его холодный голос у двери: «У вас нет права оставаться».
Вспомнила, как он забирал у Ричарда папки, пока тот лежал в больнице.
Вспомнила, как после похорон он сказал, что мне дадут две недели на выселение.
— Вы помогали не мне, — сказала я. — Вы помогали себе.
Он отвёл глаза.
Это был первый раз, когда Мартин не смог мне ответить.
Полицейские увели его через боковую дверь. В саду мигали огни машины, а на мокрых камнях лежали первые листья.
Томас остался в прихожей и долго смотрел на телефон.
— Что сказал ваш собеседник? — спросила я.
— Погибший был бухгалтером Мартина. Он собирался передать прокуратуре копии переводов. Мартин узнал об этом и нанял человека, чтобы тот его запугал. Всё вышло из-под контроля.
— Ричард знал?
— Он знал о хищениях. Но не успел довести дело до конца.
Я поднялась в комнату номер семь. На полке лежала последняя фотография Ричарда и Эмили. Девочка сидела у него на коленях и держала шахматную ладью. Ричард смотрел не в камеру, а на неё.
В комнате, где он когда-то хранил свои секреты, осталось пустое место на стене. Там висел его портрет, но Мартин снял его, когда решил, что дом уже не принадлежит семье.
Я поставила фотографию обратно.
— Вы будете жить здесь, — сказал Томас. — По условиям траста дом нельзя продать до совершеннолетия Эмили. Но вы имеете право управлять им и получать средства от фонда.
— Почему он не сказал мне всё раньше?
— Потому что хотел, чтобы вы выбрали его не из-за обещания денег.
Я горько улыбнулась.
— Он всё равно сделал предложение, когда я была на грани.
— Да. И именно поэтому понимал, что обязан дать вам свободу, а не долг.
Через три дня мы нашли в кабинете Ричарда ещё одну коробку. В ней лежали мои старые счета, рецепты Эмили и квитанции за продукты. Ричард хранил их не для суда. Он хранил их, чтобы помнить, ради чего однажды решился вмешаться в нашу жизнь.
Я не стала оставлять себе его дорогие часы.
Но шахматную ладью Эмили забрала из кабинета.
Через два месяца Мартин признал вину в хищениях и подделке документов. Человек, нанятый им для угроз, тоже дал показания. Суд ещё продолжался, но я больше не следила за новостями каждый час. Впервые за долгие годы моя жизнь не зависела от чужого решения.
Весной мы открыли в западном крыле дома маленькую библиотеку для детей из приёмных семей. Эмили сама развесила рисунки на стенах. На одном из них были изображены три фигуры: она, я и Ричард. Над нами девочка нарисовала большое жёлтое солнце.
— Почему у Ричарда нет короны? — спросила я.
— Потому что он не был королём, — ответила Эмили. — Он просто нашёл нас.
Я отвернулась к окну, чтобы она не заметила моих слёз.
По вечерам я работала в саду, считала расходы фонда и училась не вздрагивать от каждого звонка в дверь. Мы с Эмили завтракали на кухне, где Ричард когда-то учил её первым шахматным ходам. Она уже обыгрывала меня за семь минут.
Через семь месяцев пришло письмо от Мартина.
Он писал, что сожалеет. Что теперь понимает, как много потерял. Что хотел бы поговорить со мной без адвокатов.
В конце он добавил: «Ричард ошибался, доверяя вам. Вы всё равно взяли его дом».
Я перечитала письмо дважды.
Потом ответила одной строкой:
«Я не брала его дом. Я сохранила его обещание моей дочери».
И больше ничего.
Первый снег выпал в ноябре. Эмили выбежала во двор в красной шапке, а я осталась на крыльце с письмом Ричарда в руках. На подоконнике лежала та самая шахматная ладья. Вишневое дерево потемнело от времени, но маленькая выемка у основания всё ещё была заметна — след от моей занозы в тот день, когда адвокат впервые пришёл к нам.
Я провела по ней пальцем.
Когда-то я думала, что Ричард заманил меня в брак.
Теперь я поняла: он заманил меня не в ловушку, а в жизнь, где мне больше не нужно было просить разрешения остаться.
Эмили крикнула из сада:
— Мама, твой ход!
Я посмотрела на белый снег, на свет в окнах и на маленькую деревянную башню.
— Иду, — ответила я.
На этот раз я шла домой.
Пропустили начало?
