ЧАСТЬ 4
…я услышала в трубке металлический скрежет и тяжёлое дыхание.
— София, где вы?
— В архивной комнате рядом с приёмным отделением. Инес знает дорогу.
Я передала телефон Инес. Она побледнела, но голос её стал твёрдым.
— Мы едем.
Марта перехватила меня у лестницы.
— Елена, если ты выйдешь сейчас, премию могут остановить.
— Её уже остановили. Просто музыка ещё играет.
Томас стоял у служебного входа. Вокруг него собрались двое спонсоров и директор фонда Армандо Крус. Именно его имя было указано в переводе.
— Ты никуда не поедешь, — сказал Томас.
— Ты уже достаточно долго решал, куда мне идти.
Армандо шагнул вперёд.
— Давайте без истерики. Документы можно проверить утром.
— А Софию вы проверите утром? — спросила Инес. — Или снова предложите ей аванс вместо зарплаты?
Армандо посмотрел на неё с раздражением.
— Девушка, вы не понимаете финансовой стороны проекта.
— Понимаю. Вот платёжное поручение.
Она вытащила из папки копию перевода. Деньги, выделенные фондом на оплату мастериц, ушли на счёт компании Армандо. Оттуда — в мастерскую Томаса. А из мастерской — на оплату самого показа, охраны и роскошной гостиницы для гостей.
— Это обычная организационная схема, — сказал Армандо.
— Тогда почему в назначении платежа написано «личный гардероб ведущей»? — спросила я.
Он замолчал и дёрнул воротник.
Томас резко повернулся к нему.
— Ты говорил, что всё согласовано.
— Я говорил, что ты получишь рекламу.
— Ты обещал закрыть долги.
— Я обещал оплатить проект, если он даст нужный шум.
Я почувствовала, как внутри что-то окончательно встало на место. Томас хотел не просто красивого показа. Он хотел, чтобы спор вокруг моего платья заглушил имена людей, чьи требования уже начали угрожать его мастерской. Армандо хотел другого: чтобы фонд выглядел современным и смелым, а деньги растворились в рекламных расходах.
Их план держался на одном: я должна была молча улыбаться.
Я сняла с плеча одну металлическую пластину. Кожа под ней была красной.
— Вот цена вашей смелости, — сказала я. — Не метафора. Моя кожа.
Марта смотрела на меня, сжимая микрофон.
— Если ты сейчас выйдешь к зрителям, спонсоры уйдут.
— Пусть. Но сначала они увидят, что оплатили.
Мы поехали в больницу на машине Инес. Томас последовал за нами, хотя никто его не приглашал. Армандо остался у театра, но перед самым выездом его телефон зазвонил. Он ответил, и лицо его изменилось.
— Что случилось? — спросил Томас.
— Спонсор требует немедленно вернуть средства, — сказал Армандо. — И хочет знать, почему его логотип оказался рядом с неоплаченным трудом.
— Ты всё испортил.
— Нет. Это ты решил сделать из чужих долгов украшение.
В больнице пахло хлоркой и мятным раствором. Софию мы нашли в архивной комнате. Она сидела на металлическом стуле, прижимая к ладони пакет со льдом. На правой руке у неё были перевязаны два пальца.
— Вы пришли в этом платье, — сказала она.
— Я не знала, что ношу.
— Зато теперь знаете.
Томас вошёл следом.
— София, отдайте договор.
Она посмотрела на него спокойно.
— Ты до сих пор думаешь, что можешь приказать?
— Ты подписала бумаги.
— Я подписала получение двухсот песо. За сорок восемь часов работы.
— Ты сама согласилась.
— Я согласилась, потому что у моей дочери был приступ астмы, а лекарства стоили дороже этих денег.
В комнате стало тесно от этой фразы.
Томас отвернулся.
— Я собирался всё выплатить после премии.
— Нет, — сказала София. — Ты собирался выплатить тем, кто не поднимет головы.
Она достала из пакета маленький блокнот с закруглёнными углами. На каждой странице были часы работы, фамилии и отметки о переданных образцах. В конце лежала расписка Томаса: «Получил все эскизы и выкройки, претензий не имею».
— Это твоя подпись, — сказала София.
Томас протянул руку.
Я встала между ними.
— Нет.
— Елена, ты ничего не понимаешь.
— Я понимаю достаточно. Ты использовал моё имя, чтобы придать этому вид благотворительности. А потом рассчитывал, что я испугаюсь скандала сильнее, чем ты.
— Я сделал тебя главной звездой вечера.
— Ты сделал меня витриной.
София поднялась. Ей было больно, но она не оперлась на стену.
— Я не хотела, чтобы вы разрушали премию, — сказала она мне. — Я хотела, чтобы имена вышли из-под подкладки.
— Они выйдут, — ответила я.
Мы вернулись в театр почти через час. В зале ещё держали паузу, зрители переговаривались, а ведущий получил распоряжение не продолжать церемонию, пока организаторы не решат, что делать.
Я вышла на сцену без Томаса. Платье теперь выглядело иначе: на корсаже не хватало одной пластины, а подкладка была разрезана и открывала бумажные ярлыки.
Марта стояла сбоку. Инес — в первом ряду. София смотрела трансляцию из больничной палаты.
— Сегодня меня обсуждали за детали наряда, — сказала я в микрофон. — Поэтому я назову детали сама.
Я прочитала первое имя.
Потом второе.
Потом третье.
С каждым именем в зале становилось тише. Я назвала все тридцать семь. Не быстро. Так, чтобы зрители успели услышать.
После этого Марта объявила, что фонд замораживает все контракты с Армандо, а премия отказывается использовать коллекцию Томаса. Спонсор согласился оплатить мастерицам всю подтверждённую работу, но только при условии открытой проверки расходов. Марта предложила мне стать лицом новой программы поддержки сценических работников.
Я отказалась быть её лицом.
— Я буду её куратором, — сказала я. — Лицо можно заменить. Ответственность — нет.
Томас ждал меня за кулисами. В руках он держал снятую пластину с именем Софии.
— Я хотел, чтобы меня заметили, — сказал он. — Если бы коллекцию приняли, я бы всё вернул.
— А если бы не приняли?
Он опустил глаза на пластину.
— Тогда я бы придумал другой повод.
Я забрала металл.
— Вот это и есть твоя настоящая подпись.
— Ты отдашь меня всем?
— Я отдам им документы. Что они сделают с правдой, решишь уже не ты.
Он не стал просить прощения. Наверное, потому что в этот раз даже извинение звучало бы как ещё один способ остаться главным героем.
Через два дня мастерицы получили первые выплаты. София отказалась от предложения работать у крупного дома и открыла маленькую мастерскую вместе с Инес. Я помогла оплатить аренду, но не стала появляться на вывеске. Там оставили только название, которое придумала София: «Тридцать семь имён».
Моё платье передали в выставочный зал при театре. Не как символ смелости и не как дорогой наряд. Его разместили под стеклом вместе с копиями расчётов, расписок и именами всех, кто к нему прикасался.
Последнюю металлическую пластину я вернула Софии в больничном коридоре. Она прикрепила её не к стенду, а к дверце швейного шкафа, где хранила иглы.
— Почему сюда? — спросила я.
— Чтобы каждый, кто войдёт за работой, помнил, кому она принадлежит.
Из мастерской донёсся звук первой машины. Ровный, упрямый, живой.
София провела пальцем по выгравированному имени и сказала:
— Теперь пусть попробуют спрятать нас под подкладкой.
Пропустили начало?
