ЧАСТЬ 4

Дверь кабинета распахнулась.

Сергей вошёл без разрешения, в мокрых от снега ботинках и с кожаной папкой под мышкой. Он был крупнее меня, но держался неуверенно, будто каждый шаг отдавался ему в животе.

— Где мальчик? — спросил он.

Миша забился за моё кресло.

— Отойдите от ребёнка, — сказала Светлана.

— Вера поручила мне его забрать. Вот документ.

Сергей бросил папку на стол. Бумаги разлетелись по белой поверхности, и среди них я увидел нотариальную доверенность, составленную два месяца назад. Она давала Сергею право сопровождать Мишу к врачу и получать медицинские сведения.

— Эта доверенность не отменяет судебный приказ, — сказала Светлана.

— Мне плевать на ваш приказ.

— А Мише не плевать, — ответил я.

Сергей посмотрел на мальчика. Миша сжался ещё сильнее.

Тогда Сергей вдруг достал из кармана сложенный лист.

— Вера сказала, что если я не заберу его, она сообщит, что деньги пропали из мастерской по моей вине.

Вера стояла в коридоре между двумя сотрудниками клиники. Услышав это, она резко повернулась.

— Замолчи, Сергей.

— Ты обещала, что ребёнка просто осмотрят, — сказал он. — Ты говорила, что игла нужна для фотографии. Я не знал, что он будет кричать.

— Ты держал его руки.

— Потому что ты сказала, что иначе он убежит!

Миша за моей спиной издал тихий звук, похожий на всхлип.

Я не стал спрашивать Сергея о каждой детали. В его лице уже было достаточно ответа.

Светлана позвонила в службу защиты детей и передала им копии тетради, справки и заявления Тамары Николаевны. Затем она связалась с дежурным судьёй. Утреннее заседание перестало быть обычным спором двух родителей. Теперь решался вопрос о немедленной защите ребёнка.

Вера не отступала.

— Он мой сын! — кричала она в коридоре. — Антон украл его у меня!

— Вы называли его сыном, когда держали иглу? — спросила Тамара Николаевна.

Вера бросила на неё взгляд, от которого раньше соседи отводили глаза. Но Тамара не отступила.

Сергей опустил голову.

— Я подпишу всё, что видел.

— Почему? — спросила Светлана.

Он посмотрел на Мишу.

— Потому что вчера мальчик спросил меня, правда ли за деньги можно купить молчание. Я сказал, что нет. А сам делал именно это.

Эта фраза ударила сильнее любого признания.

Утром мы приехали на экстренное заседание. Не в большой зал, а в маленькую комнату с деревянным столом и старым вентилятором, который щёлкал при каждом обороте. Миша остался с психологом за стеной. Я сидел напротив Веры и впервые видел, как она не пытается выглядеть сильной.

Судья просмотрела бумаги.

— Госпожа Вера, вы утверждали, что отец избил ребёнка. Вы подтверждаете это заявление?

Вера взглянула на меня.

— Я… думала, что так будет лучше.

— Для кого?

Она провела ладонью по лицу.

— Для меня.

В комнате никто не шелохнулся.

— Я потеряла мастерскую после развода, — продолжила она. — Долги росли. Антон получил опеку, а я осталась одна. Я думала, если Миша будет выглядеть испуганным рядом с ним, мне вернут пособие и право на него. Сергей сказал, что можно сделать всё аккуратно.

— А боль ребёнка тоже была частью плана? — спросила судья.

Вера закрыла глаза.

— Сначала я хотела только несколько царапин. Потом он начал сопротивляться. Я разозлилась.

Мои пальцы сжались под столом. Внутри всё кричало, но рядом со мной лежала маленькая ладонь Миши. Он сам нашёл мою руку, когда вошёл в комнату.

Судья отменила встречи без наблюдения, оставила Мишу со мной и направила материалы о причинении вреда ребёнку на отдельную проверку. Но важнее решения было другое: Вера обязалась не приближаться к мастерской и передать все документы, связанные с лечением сына.

Она достала из сумки последнюю папку.

— Там ещё кое-что, — сказала она.

Я ожидал увидеть новые фотографии. Вместо них внутри лежали квитанции, письма и договор аренды. Мастерская была заложена за неделю до нападения. Вера хотела получить выплату по страховке, если докажет, что Миша получил тяжёлую травму из-за моей «опасности». Деньги должны были закрыть её долги.

Она потеряла мастерскую не из-за Миши, а потому что банк уже начал процедуру изъятия. Но теперь её план разрушился окончательно: страховая компания получила копии документов, а Сергей отказался подтверждать ложную версию.

После заседания Вера попросила увидеть сына.

Я хотел сказать «нет».

Миша сам спросил:

— Она будет кричать?

— Я буду рядом, — ответил я.

Мы встретились в комнате для бесед. Вера сидела у стены, а Миша остановился в двух шагах от неё. На его руках были белые повязки, и на каждой пальцевой фаланге виднелась тонкая красная полоска.

— Я не буду подходить, — сказала Вера.

— Хорошо, — ответил Миша.

Она посмотрела на его руки.

— Я испортила их.

Миша молчал.

— Я хотела, чтобы ты остался со мной, — сказала она. — Но сделала так, чтобы ты боялся меня.

— Я боялся тебя ещё до иглы.

Вера задрожала.

— Я знаю.

— Почему ты не остановилась?

Она долго смотрела на него, а потом достала из кармана небольшой латунный напёрсток. Тот самый, которым она заставляла его работать с кожей.

— Потому что каждый раз думала, что следующий раз всё исправит.

Миша не взял напёрсток.

— Выбрось его.

Вера сжала предмет в кулаке.

— Хорошо.

Она встала, подошла к металлической урне и бросила напёрсток внутрь. Он звякнул о дно — коротко, сухо, окончательно.

Потом Вера повернулась ко мне.

— Я не прошу вернуть мне сына.

Я не ожидал этого.

— Чего вы просите?

— Разрешить мне однажды доказать, что я могу быть рядом и не причинить ему вреда. Не словами. С врачом. С психологом. С кем угодно.

Я посмотрел на Мишу. Решать должен был он.

— Не сейчас, — сказал сын.

Вера кивнула.

— Не сейчас.

И это было первое решение за весь день, которое она приняла не за него.

Через несколько дней Миша вернулся в школу. Учительница попросила его не писать правой рукой, пока заживут порезы. Он попробовал левой и сердито нахмурился над первой строчкой.

— Буквы кривые, — сказал он.

— Зато твои, — ответил я.

Он посмотрел на меня и впервые за долгое время усмехнулся.

В тот вечер Тамара Николаевна принесла нам зелёную тетрадь. Я хотел убрать её в шкаф, но Миша остановил меня.

— Оставь. Я допишу.

— Что именно?

Он открыл последнюю страницу, взял карандаш и медленно вывел, стараясь не напрягать повреждённые пальцы:

«Сегодня я сказал правду, и папа остался рядом».

Миша положил карандаш поверх тетради. На его ладони ещё дрожали пальцы, но рука больше не пряталась у груди.

Он поднял глаза и спросил:

— Пап, можно завтра написать про то, как я сам выберу, чему учиться?

— Можно.