ЧАСТЬ 4
Я забрал телефон у Светланы Павловны, но бухгалтер уже отключился.
В кабинете стало тесно от чужого дыхания.
Виктор смотрел на меня, на докторскую папку, на переноску с Лидией. Его пальцы медленно сжимались в кулаки.
— Вы не понимаете, что происходит, — сказал он.
— Тогда объясните.
— Марина попросила меня провести деньги через фонд. Это была благотворительная программа. Я помогал ей.
— Почему бухгалтер назвал второй перевод?
— Потому что я продолжал финансирование.
Доктор Воронова подняла распечатку.
— Вчерашний платёж ушёл не в фонд. Он ушёл на личный счёт.
Виктор резко повернулся к ней.
— Вы не имеете права обсуждать это при посторонних.
— Я отец детей и вдовец женщины, чью подпись вы использовали, — ответил я. — Думаю, имею.
Он попытался усмехнуться, но улыбка не удержалась.
Светлана Павловна подошла к столу.
— Сколько вы взяли?
— Я ничего не крал.
— Тогда почему деньги вернулись на ваш счёт?
— Марина была должна компании.
— Марина продала машину ради больных детей, — сказала я. — А вы называете долгом деньги, которые сами разрешили перечислить?
Виктор ударил ладонью по столу. Трещина на чашке дрогнула, и из неё вытекла тонкая полоска кофе.
— Она просила меня спрятать перевод! Она знала, что совет директоров не одобрит программу. Я сделал ей одолжение!
— А второй платёж?
Он осёкся.
Доктор Воронова достала из папки ещё один лист.
— Второй платёж был отправлен после смерти Марины. В заявке стоит электронное подтверждение Виктора Ланского. Марина не могла его подписать.
Виктор смотрел на бумагу, будто надеялся, что буквы исчезнут.
Я понял, чего он хотел на самом деле. Не помочь Марине. Не спасти фонд. Он собирался присвоить себе её замысел, а потом представить его незаконной схемой, когда она уже не сможет возразить.
— Вы собирались закрыть программу, — сказал я.
— Это решение совета.
— И оставить девочек без обследования?
— Я не обязан содержать чужих детей.
Эти слова ударили сильнее всего. Лидия заплакала в переноске. Вера зашевелилась у меня на руках.
Светлана Павловна шагнула к нему.
— Она доверяла вам.
— Она была больна и принимала решения, которые не могла просчитать.
Я поставил Веру рядом с сестрой и достал из папки письмо Марины.
— Она просчитала достаточно. В письме указано, что все деньги фонда должны перейти под контроль матери и центра, если она умрёт.
Виктор побледнел.
— Такого письма не существует.
— Вот оно.
— Это можно оспорить.
— Можно. Но вместе с ним есть банковские выписки, подписи и запись заседания совета фонда, где вы лично обещали продолжить программу.
Я не стал говорить о том, что Светлана Павловна уже связалась с независимым бухгалтером. Не стал говорить, что доктор Воронова отправила копии документов в правление центра. Виктор должен был услышать это от человека, которому привык лгать.
Он сел.
Не рухнул. Просто сел, будто ноги перестали принадлежать ему.
— Марина хотела, чтобы я возглавил фонд, — сказал он тише. — Она говорила, что я умею добиваться денег.
— Она хотела, чтобы дети получали помощь.
— А я хотел, чтобы меня наконец начали уважать.
В этой фразе не было оправдания. Только голая, неприятная правда.
Но на этом история не закончилась.
Доктор Воронова объяснила, что Лидии потребуется постоянное наблюдение. Для этого нужно было подписать согласие на программу и назначить официального попечителя. Я взял документы, но рука остановилась над строкой.
— Марина назначила не меня, — сказал я.
Светлана Павловна посмотрела на меня.
— Она назначила тебя.
— В письме сказано «если Андрей согласится». А если я не справлюсь?
— Тогда справимся вместе.
Я посмотрел на неё. Три месяца она молчала, потому что держала обещание дочери. Я ненавидел это молчание. Но теперь понял: иногда человек молчит не от жестокости, а потому что боится разрушить последнюю волю того, кого любит.
Виктор поднялся.
— Вы не сможете управлять фондом. Вы ничего не понимаете в финансах.
— Зато понимаю, зачем Марина его создала.
— Деньги закончатся.
— Тогда мы будем собирать их снова.
Светлана Павловна достала из сумки тонкую тетрадь с мягкой обложкой. На первой странице были записи Марины: имена детей, даты обследований, адреса семей, которым она помогла.
— Она вела это вручную, — сказала мать. — Каждый ребёнок был для неё человеком, а не цифрой.
Я перелистнул страницу и увидел знакомый рисунок: маленький кит в углу, такой же, как на её кофте. Под ним Марина написала: «Если меня не будет, пусть они всё равно доплывут».
Я закрыл тетрадь.
— Виктор, вы передадите центру все документы и вернёте деньги.
— А если нет?
— Тогда ваши собственные подписи расскажут о вас больше, чем любая моя речь.
Он посмотрел на меня с ненавистью, но спорить уже не стал. Не потому что раскаялся. Просто понял, что больше не может спрятаться за именем Марины.
Когда он вышел, доктор положила передо мной два согласия.
— Лидии нужна первая процедура через неделю. Вере — проверка через месяц. Вы готовы?
Я вспомнил больничную палату, холодные лампы и пальцы Марины на моей руке.
— Я готов, — сказал я. — Но я хочу, чтобы Светлана Павловна тоже подписала.
Она взяла ручку.
— Вместе.
Мы подписали бумаги вдвоём.
Потом я достал из шкафа кофту Марины. До этого дня она лежала в пакете, пахла уже не ею, а сухим мылом и временем. Я хотел отдать её матери, но Светлана Павловна покачала головой.
— Оставь дочерям. Когда-нибудь расскажешь, почему она её любила.
Я надел кофту на спинку детского кресла. Вышитый кит оказался прямо над головами девочек.
Лидия сонно пошевелилась.
Вера открыла глаза и сжала мой палец.
На следующий день мы вернулись в центр. На двери кабинета уже висела новая табличка: «Программа Марины Орловой». Виктор отдал документы, деньги фонда сохранили, а совет назначил Светлану Павловну временным руководителем. Я стал попечителем дочерей и подписал разрешение на все необходимые обследования.
Это не вернуло Марину.
Не отменило моего выбора.
Но впервые я понял, что её последняя просьба была не о смерти. Она просила меня остаться рядом с тем, что сама не успела закончить.
В кабинете доктор Воронова прикрепила к карте Лидии маленькую наклейку в форме кита.
— Ей подходит, — сказала она.
Я посмотрел на двух дочерей, а потом на строчку в тетради Марины.
И тихо ответил:
— Да. Они доплывут.
Пропустили начало?
