ЧАСТЬ 4
Я перечитал сообщение дважды.
Потом поднял глаза на Лидию.
— Ты никуда не поедешь одна, — сказал я.
— Там написано: один.
— Там написано, что они хотят, чтобы я так думал.
Альдо усмехнулся.
— Вот видишь? Ты всё ещё действуешь предсказуемо.
Я повернулся к нему.
— А ты всё ещё думаешь, что дети — это фигуры на твоей доске.
Он постучал тростью по плитке.
— Они — причина, по которой ты обязан сохранить семью.
— Нет. Они причина, по которой я перестану тебе подчиняться.
Слоун медленно закрыла коробку с кольцом.
— Куда мы едем?
— В клинику.
— Я тоже.
Я посмотрел на неё.
— Слоун, тебе не нужно участвовать.
— Я собиралась выйти замуж за человека, которого считала честным. Теперь я хочу хотя бы понять, за кого именно собиралась.
Лидия прижала мальчиков к себе. Лео не сводил с меня глаз.
— Вы будете ругаться? — спросил он.
— Да, — ответил я. — Но не из-за вас.
— А вы правда наш папа?
Я присел перед ним. Колени коснулись холодной плитки.
— Я пока не знаю, как всё объяснить. Но я не уйду, пока не узнаю правду.
Лео протянул мне деревянный поезд.
— Тогда держите. Чтобы не заблудились.
Мы поехали в клинику двумя машинами. Я посадил мальчиков рядом с собой, хотя охранник возражал: слишком тесно, слишком рискованно. Но мне было всё равно. Четыре маленьких плеча соприкасались на заднем сиденье, а поезд лежал у меня на ладони.
В коридоре клиники пахло лекарствами и перегретой проводкой. Доктор Кин лежал в палате, живой, но с перевязанным виском. У его кровати сидела медсестра, которую я никогда раньше не видел.
— Где карта? — спросил я.
— Её забрали до того, как меня ударили, — ответил доктор.
— Кто?
Он посмотрел на Лидию.
— Я не знаю его имени.
— Но знаете его лицо.
— Знаю. Он приходил шесть лет назад вместе с Альдо Моретти.
Отец шагнул вперёд.
— Старик путается.
— Нет, — тихо сказал доктор. — Я слишком долго молчал, но память пока не продал.
Он достал из-под матраса маленький металлический футляр.
— Настоящая карта здесь. Я сделал копию, когда понял, что господин Моретти собирается изменить сведения.
Лидия открыла футляр. На первой странице стояло: «Четыре эмбриона, оплодотворённые материалом Доминика Моретти». Ниже шла запись о том, что Альдо оплатил процедуру и потребовал скрыть беременность от сына.
Я почувствовал, как ноги становятся ватными.
— Эмбрионы? — спросил я.
Лидия кивнула, и в её глазах блеснули слёзы.
— Мы обсуждали детей до твоего отъезда. Ты хотел семью, но боялся, что твой отец использует её против нас. Я заморозила эмбрионы, потому что думала, что мы ещё успеем сбежать. Потом ты исчез, а Альдо пришёл ко мне с угрозами.
— Почему четыре?
Она попыталась улыбнуться.
— Врач сказал, что шанс один. Получилось четыре.
Матео осторожно взял лист.
— Мы все настоящие?
— Да, — сказала Лидия. — Вы все настоящие.
Альдо резко выхватил футляр. Но Слоун встала у него на пути.
— Положите его.
— Отойдите.
— Нет.
Он замахнулся тростью. Удар пришёлся по металлическому стулу, и резкий звон заставил детей вздрогнуть.
Я забрал футляр из его руки.
— Ты хотел женить меня на Слоун, чтобы получить контроль над её семейным банком, — сказал я.
Слоун побледнела.
— Это правда?
Альдо молчал.
Роза, стоявшая у двери, ответила за него:
— Он подписал соглашение. После свадьбы доля семьи Барретт переходила в общий фонд Моретти. Без свадьбы фонд распадался.
Слоун достала из сумочки сложенный документ.
— Я нашла это сегодня утром в кабинете отца. Поэтому и приехала. Мне нужно было услышать всё здесь.
Она посмотрела на меня.
— Ты не единственный, кого они пытались использовать.
Внезапно зазвонил мой телефон. На экране был номер семейного офиса. Я ответил.
— Господин Моретти, совет собрался. Ваш отец сообщил, что вы признаны недееспособным из-за угрозы безопасности семьи. Все счета и дома переходят под временное управление.
Я посмотрел на мальчиков. Четыре пары глаз следили за моим лицом.
Альдо выпрямился.
— Без денег ты не защитишь их.
Я нажал громкую связь.
— Передайте совету, что через десять минут я буду там. И ещё: пусть подготовят не соглашение о помолвке, а полный реестр всех платежей за последние семь лет.
— Доминик, ты не понимаешь, что делаешь, — сказал отец.
— Понимаю. Я выбираю, чем заплатить.
В оранжерее над Чарльзом горели вечерние огни. За длинным столом сидели люди, которые привыкли видеть во мне наследника, а не человека. На экране лежали счета, подписи и договоры. Роза зачитывала даты. Доктор Кин подтвердил процедуру. Слоун разорвала соглашение о браке прямо перед советом.
Альдо пытался говорить о защите, долге и врагах.
Потом Лео вышел вперёд.
— Вы плохой дедушка? — спросил он.
В оранжерее стало так тихо, что слышно было, как работает отопление.
Альдо посмотрел на мальчика.
— Я делал то, что требовала семья.
— А семья — это когда люди прячут друг друга?
Он не ответил.
Я ожидал увидеть в нём раскаяние. Но увидел только страх перед потерей власти. Альдо хотел не спасти нас. Он хотел удержать имя, деньги и сделку, в которой я был последней подписью.
Совет отстранил его от управления. Не из милосердия. Слишком много документов оказалось на столе, а слишком мало людей захотели тонуть вместе с ним.
Я отказался от должности наследника.
Это стоило мне всех счетов, домов и охраны. Осталась только маленькая квартира, которую я купил ещё до того, как отец превратил мою жизнь в семейный бизнес.
Лидия не сказала, что всё простила.
И я не просил.
Мы сидели в коридоре клиники, пока доктор оформлял новые документы для мальчиков. Четверо детей спорили, кому достанется деревянный поезд. Я слушал их спор и впервые понимал: отцом меня сделала не подпись в карте.
Но подпись дала мне возможность перестать сомневаться.
Слоун вернула мне коробку с кольцом.
— Что ты сделаешь с ним?
— Продам.
— А если не хватит?
— Тогда буду работать.
Она кивнула.
— Хороший план. Для человека, который наконец придумал его сам.
Лидия вышла из кабинета и протянула мне четыре новые карточки с именами детей. На каждой стояла фамилия Вейл.
— Я не знаю, готовы ли они носить твою фамилию, — сказала она.
— Я тоже не готов заставлять.
— А если однажды захотят?
— Тогда они сами подпишут.
Лео подошёл ко мне и вложил деревянный поезд в ладонь.
— Папа, а ты завтра придёшь?
Вопрос был маленьким. Ответ — огромным.
— Завтра, и послезавтра тоже.
Он посмотрел на Лидию, будто проверяя, можно ли мне верить. Потом кивнул.
Утром я вернулся в семейный офис один. На столе лежало кольцо, реестр платежей и медная связка ключей. Я не взял ни бриллиант, ни ключи. Взял только копию карты рождения и четыре карточки с именами.
А деревянный поезд оставил себе.
Не как доказательство.
Как обещание, которое теперь должны были услышать не стены Моретти, а четыре мальчика.
В ту ночь Лео положил поезд на край стола и сказал: «Папа, не потеряй дорогу» — и я понял, что дорогу мне впервые указал ребёнок.
Пропустили начало?
