ЧАСТЬ 4

Он пишет, что уже знает, где мы…

Мейсон показал мне экран.

«Привези детей к старому грузовому причалу до полуночи. Иначе начнут исчезать люди, которые вам дороги».

У меня внутри всё оборвалось.

Генри выхватил телефон, но Мейсон отступил.

— Ты знал, что они наблюдают за Брайар-Гленом?

— Я подозревал.

— И всё равно позволил Норе жить там?

— Я поставил людей возле дома.

— Которых Нора не видела и не просила.

Я вспомнила незнакомый фургон у яблони, мужчину в кепке возле аптеки, ночные звонки без ответа. Генри не лгал во всём. От этого было только хуже.

Эвелин закрыла папку.

— В сообщении говорится о причале. Но копия заключения ушла не Блэквеллу.

— Кому же? — спросил Мейсон.

Она посмотрела на Генри.

— Его бухгалтеру. Тому самому, который три года переводил деньги на охранную фирму.

Генри резко поднял голову.

— Томас мёртв.

— Нет, — сказала Эвелин. — Он жив. И сегодня утром сам пришёл ко мне.

В церкви раздался глухой звон колокола. До полуночи оставалось меньше трёх часов.

— Где он? — спросил Мейсон.

— В подземной часовне рядом с ризницей. Он боялся, что ваши люди найдут его раньше нас.

Генри побледнел.

— Томас не имеет права говорить.

— Вот поэтому он и заговорит, — ответила Эвелин.

Мы оставили детей в маленькой комнате за хором с пожилой прихожанкой, которая держала Мию за руку. Бен не отпускал мой рукав. Мейсон присел перед ним.

— Я скоро вернусь.

Бен внимательно посмотрел на него.

— Ты тот папа, который на картинке?

Мейсон сглотнул.

— Да.

— Тогда не опаздывай.

Эта простая фраза ударила по нему сильнее любой угрозы.

В подземной часовне пахло камнем и свечным воском. Томас сидел на складном стуле, прижимая к груди кожаную бухгалтерскую книгу. Его левое ухо было перебинтовано.

— Генри, я больше не стану за тебя лгать.

— Ты получил от меня всё.

— Я получил страх. А деньги ты оставил себе.

Томас открыл книгу. Между страницами лежали копии переводов, записка клиники и лист с моей подписью. Но главный документ был другим — соглашение Генри с Блэквеллами.

Мейсон взял его.

— Ты подписал обещание отдать им порт, если я женюсь на Изабель?

— Это была временная уступка.

— Нет. Здесь написано: «После свадьбы Мейсон Колдер становится единственным гарантом сделки».

Я поняла первой.

— Ты собирался сделать его заложником договора.

Генри посмотрел на сына.

— Я собирался передать тебе управление, чтобы сохранить компанию.

— И детей Норы использовать как рычаг, если я откажусь?

Генри не ответил.

Томас положил на стол последний лист.

— Он уже распорядился подготовить документы на опекунство. Если Нора объявится, детей должны были признать угрозой семейному бизнесу.

Меня затошнило.

Мейсон сжал бумагу.

— Ты хотел забрать у неё детей.

— Я хотел, чтобы вы были в безопасности.

— Безопасность, в которой у моей семьи нет права выбора, называется клеткой.

Генри резко ударил ладонью по столу.

— Ты ничего не понимаешь! Если Блэквеллы узнают, что я потерял контроль, они придут за всеми вами!

— Они уже пришли, — сказала я. — А ты три года держал нас в темноте и называл это защитой.

В этот момент наверху раздался крик. Потом ударилась о стену тяжёлая скамья.

Мейсон рванулся к лестнице.

Но Генри схватил его за плечо.

— Если выйдешь, они увидят детей.

— Дети не здесь, — сказала я.

Все повернулись ко мне.

Я достала из кармана маленький тканевый браслет из клиники. Внутри него лежал тонкий металлический жетон, который Генри когда-то дал мне для связи с его охраной. Я сохранила его не из доверия, а потому что боялась.

— Я оставила детей не в комнате за хором, — сказала я. — Я отправила их через запасной проход к сестре Эвелин. Она вывела их к машине священника.

Мейсон смотрел на меня с болью и восхищением.

— Ты всё продумала.

— Я три года училась не ждать, пока мужчины решат, что со мной делать.

Сверху снова раздались шаги. Но теперь они удалялись.

Томас выглянул в коридор.

— Это не Блэквеллы. Это люди Генри. Они нашли пустую комнату и ушли к заднему двору.

Генри закрыл глаза.

Его собственная охрана искала детей по приказу, который он когда-то подписал.

Мейсон достал телефон.

— Я отменяю все распоряжения отца.

— Ты не можешь, — сказал Генри. — Компания принадлежит семье.

— Нет. Компания принадлежит тем, кто не превращает детей в залог.

Он позвонил председателю совета и включил громкую связь. Женщина на другом конце сначала не поверила, что слышит Мейсона, затем сказала, что бухгалтерские документы уже поступили и совет собирается через час.

— Я отказываюсь от брака с Кроссами, — произнёс Мейсон. — От сделки с портом тоже. Передайте управление независимому совету. Ни один член семьи не будет принимать решения единолично.

Генри резко повернулся ко мне.

— Ты этого добивалась?

— Я добивалась, чтобы Мейсон узнал, что у него есть дети.

— А теперь ты отнимешь у него всё.

Мейсон ответил раньше меня:

— Это не она отнимает. Ты сам заложил всё, что считал своим.

В часовню вошла Изабель. В руках она держала снятый с пальца перстень.

— Я не уехала, — сказала она. — Хотела услышать, что будет дальше.

Мейсон кивнул.

— Мне жаль, что тебя втянули.

— Меня не втянули. Я согласилась, потому что думала, что ты выбираешь меня. Теперь понимаю: тебя вообще не спрашивали.

Она положила перстень на стол перед Генри.

— Передайте Кроссам, что сделки не будет.

Генри посмотрел на украшение, потом на бухгалтерскую книгу. В его лице не осталось прежней уверенности.

Он хотел сохранить влияние, порт, имя и сына рядом с собой.

К утру он потерял всё сразу.

Но не из-за моего появления.

Из-за собственной подписи.

Мы нашли детей в маленькой машине священника. Лео спал, обняв игрушечный пожарный грузовик. Мия держала Бена за пальцы.

Мейсон остановился перед ними.

— Можно мне сесть рядом?

Я кивнула.

Он сел на пол, прямо на коврик, и позволил Лео забраться ему на колени. Мия долго рассматривала его лицо.

— Ты правда наш папа?

— Правда.

— Почему ты так долго не приходил?

Мейсон посмотрел на меня, потом на неё.

— Я думал, что вас не существует.

Мия нахмурилась.

— А мы существуем.

— Теперь я это знаю.

Бен молча протянул ему деревянную машинку. Мейсон взял её обеими руками, словно ему доверили что-то хрупкое и бесценное.

Я не простила его в тот день.

И не обязана была.

Он не выбирал ложь Генри, но три года жил внутри неё и ни разу не пошёл против удобной версии. Это тоже имело цену.

Он не просил меня начать сначала.

Он спросил:

— Что мне сделать, чтобы дети привыкли ко мне?

— Не исчезать.

— Не исчезну.

— И не обещай то, чего не выполнишь.

— Тогда обещаю только прийти завтра в девять.

— В восемь тридцать. Лео в девять уже голодный и злой.

Мейсон впервые за весь день улыбнулся краем губ.

— В восемь тридцать.

Генри остался в часовне с Томасом и папкой документов. Его ждали не громкие речи, а развал компании, разрыв союзов и объяснения перед теми, чьи подписи он использовал. Он потерял не свободу и не жизнь.

Он потерял право решать за всех.

Это было именно то, чего он боялся больше всего.

Перед уходом я вернулась к алтарю. На мраморном полу лежала маленькая серебряная пряжка Мии, отломившаяся от туфельки во время её бегства к отцу. Я подняла её и сжала в ладони.

Мейсон стоял у выхода с тремя детьми. Лео тянул его за рукав. Мия показывала на витражи. Бен держал деревянную машинку.

— Нора, — позвал Мейсон. — Нам пора.

Я посмотрела на пустой алтарь, где ещё недавно должна была состояться чужая свадьба.

— Да, — ответила я. — Но сначала мы заберём вещи детей.

Мия вложила серебряную пряжку мне в ладонь.

— Мама, папа теперь пойдёт с нами?

Мейсон опустился перед ней на колено.

— Если твоя мама разрешит.

Я посмотрела на его серые глаза, на троих детей между нами и на бумагу с подписью Генри, торчавшую из кармана его пиджака.

— Иди рядом, — сказала я. — Не впереди.

Мейсон взял Лео за руку, Мия взяла его за другую, а Бен протянул ему свою машинку.

У церковных ступеней Мейсон осторожно положил игрушку в карман и спросил: