ЧАСТЬ 4
…Я повернулась к Данте так резко, что у меня закружилась голова.
— Что он имеет в виду?
Телефон в его руке продолжал шипеть. Виктор больше не смеялся. Он ждал, когда между нами появится трещина.
Данте нажал отбой.
— Твоя мать жива, — сказал он.
Коридор клиники будто стал уже. Белая плитка, запах лекарств, мигающая лампа — всё отодвинулось, осталось только его лицо.
— Где она?
— В монастырском приюте на севере штата.
— Ты знал?
— Знал, что она жива. Не знал, можно ли её найти.
— Два года ты смотрел, как я хороню отца, и молчал?
— Твой отец попросил меня молчать.
— Он имел право скрывать от меня мать?
— Нет.
Ответ прозвучал так быстро, что я не нашла в нём привычной защиты.
Данте достал из внутреннего кармана тонкий латунный медальон. Я узнала его: отец носил его на цепочке с тех пор, как я была ребёнком. На крышке была выгравирована ветка оливы, а внутри — крошечная фотография женщины с моими глазами.
— Он отдал его мне в день смерти, — сказал Данте. — Велел вернуть, если Виктор попробует отнять у тебя компанию.
— Почему не вернул раньше?
— Потому что не успел понять, кому верить. А потом Виктор начал охоту.
Доктор Клайн поднялся с каталки.
— Он знает, что я здесь. Нам нужно уходить.
В ту же секунду в конце коридора погас свет. Раздался хлопок, затем стекло посыпалось на пол. Марко толкнул Розу за медицинский шкаф, Данте прикрыл меня собой.
— Все вниз! — крикнул он.
Служебная дверь распахнулась. Вошёл человек в форме санитаров, но обувь у него была дорогая, с мокрой глиной на подошвах. Он поднял руку, и Клайн закричал:
— Это не Виктор! Это его сын!
Марко ударил нападавшего металлическим подносом. Тот рухнул, а из его кармана выпал конверт.
Я подняла его раньше Данте.
Внутри лежала не записка, а расписка Виктора: деньги за поддельное заключение, подпись доктора и отдельная строка — за уничтожение запасного завещания.
— Запасное завещание у него? — спросила я.
Клайн кивнул.
— Нет. Оно у вашей матери. Ваш отец отправил его ей через меня.
Данте посмотрел на часы.
— Виктор тоже это понял. Он едет туда.
Через сорок минут мы мчались по мокрой трассе. Роза сидела рядом с доктором, Марко следил за дорогой, а Данте держал руль одной рукой. Я сжимала латунный медальон так сильно, что край впился в ладонь.
— Если моя мать откажется меня видеть? — спросила я.
— Тогда ты всё равно узнаешь её правду.
— А если Виктор доберётся первым?
Данте посмотрел на меня.
— Тогда мы не дадим ему забрать ещё одну жизнь.
Приют находился в старом здании бывшей семинарии. В окнах горел свет. У ворот стояла машина Виктора.
Я выбежала первой.
Внутри пахло воском и влажной шерстью. В дальнем зале Виктор держал у горла пожилой женщины острое садовое лезвие. Женщина была худой, седой, но глаза у неё действительно были моими.
— Елена, — прошептала она.
У меня перехватило дыхание.
— Мама?
Виктор усмехнулся.
— Вот и вся семья в сборе. Отдай мне расписку, и она останется жива.
— Ты убил отца ради компании, — сказала я.
— Я спасал её! Твой отец собирался передать всё тебе, девочке, которая ничего не понимала в долгах и людях. Я двадцать лет строил эту империю рядом с ним.
— И поэтому отравил его?
— Он хотел выбросить меня!
Виктор дёрнул лезвие, и на шее моей матери выступила тонкая красная линия.
Данте сделал шаг.
— Отпусти её.
— Ещё шаг — и она умрёт.
Я посмотрела на мать. Она едва заметно покачала головой, словно просила меня не обменивать на неё всё.
И тогда я поняла, чего Виктор боялся больше всего: не тюрьмы, не Данте, не разоблачения. Он боялся потерять право называться человеком, который всё контролирует.
Я подняла расписку.
— Хорошо. Я отдам её.
Данте повернул голову.
— Елена…
— Но сначала ты подпишешь один документ.
Виктор рассмеялся.
— Ты решила торговаться?
— Нет. Я решила вернуть тебе твою собственную подпись.
Я достала из кармана лист, который нашла в конверте. Это была передача акций на имя Виктора, но внизу стояла дата следующего дня после смерти отца. Она доказывала подделку лучше любого объяснения.
— Подпиши здесь, что признаёшь документ настоящим, — сказала я. — И я отдам расписку.
— Ты сумасшедшая.
— Возможно. Но ты уже проиграл, если читаешь условия.
В дверях появился доктор Клайн. За ним — Роза и Марко. Клайн поднял свой старый кожаный портфель.
— В нём копия настоящего заключения, — сказал он. — И письмо вашего отца.
Виктор дёрнул рукой. Моя мать резко отступила, а Данте бросился вперёд. Лезвие полоснуло его по плечу, но он успел выбить оружие. Виктор упал на колени, прижимая ладонь к разбитой губе.
— Ты не понимаешь, что делаешь! — крикнул он мне. — Без меня Валенте развалится!
— Тогда пусть развалится то, что держалось на страхе.
Мать подошла ко мне. Она остановилась в двух шагах, будто не знала, можно ли прикоснуться.
— Твой отец думал, что защищает тебя, — сказала она. — Он отправил меня прочь, когда Виктор пригрозил убить тебя. Я поверила, что так будет безопаснее.
— А мне оставили одиночество вместо выбора.
— Я знаю.
— Нет, мама. Ты не знаешь, сколько раз я звонила ему в пустой кабинет, потому что больше некому было сказать, что мне страшно.
Она заплакала беззвучно.
Я не обняла её сразу. Сначала положила латунный медальон ей в ладонь.
— Расскажи всё. Не сегодня, если не можешь. Но больше не решай за меня.
Она кивнула.
Данте стоял у стены, прижимая платок к плечу. На белой ткани проступало красное пятно.
— А ты? — спросила я.
— Я тоже должен был сказать правду раньше.
— Почему не сказал?
— Потому что боялся, что, узнав всё, ты уйдёшь и оставишь меня без единственного обещания, которое я дал твоему отцу.
— Ты охранял меня или держал возле себя?
Он посмотрел прямо на меня.
— Сначала охранял. Потом перестал понимать разницу.
Это признание оказалось тяжелее любой красивой клятвы.
Утром документы передали нотариусу. Акции вернулись под мой контроль. Виктор потерял компанию ещё до того, как его собственные партнёры увидели копию расписки: они не захотели связывать свои имена с человеком, который подделал подпись и пытался уничтожить последнего свидетеля. Сын Виктора исчез из города, а сам Виктор остался один в пустом кабинете, где на стене висел портрет моего отца.
Доктор Клайн дал показания. Роза забрала из дома Валенте старое полотенце с вышитой веткой лавра и сказала, что больше не позволит никому стирать им кровь с пола. Марко отказался от денег Данте и стал начальником моей охраны — потому что, как он объяснил, теперь хотел работать на человека, а не на страх.
Моя мать осталась в приюте ещё на несколько дней. Мы разговаривали по вечерам в часовне, и каждый разговор начинался с боли, но заканчивался конкретным вопросом: где я училась, что любила, почему перестала рисовать. Это не возвращало детство. Но возвращало настоящее.
Данте пришёл ко мне через неделю, когда я разбирала бумаги отца. На нём была белая рубашка, а на плече — свежая повязка.
— Я больше не буду просить тебя доверять мне, — сказал он.
— Хорошо.
— Я буду показывать, зачем мне это доверие.
Я закрыла папку.
— А если я снова войду не в ту дверь?
— Тогда я поставлю табличку.
— Какую?
Он достал из кармана кусочек мела, подошёл к двери кабинета и написал на деревянной панели: «Сюда можно входить без разрешения».
Я прочитала надпись и улыбнулась, хотя глаза всё ещё щипало.
В этот момент мать позвала меня из коридора. В руке у неё был латунный медальон, раскрытый на фотографии.
— Елена, — сказала она, — твой отец оставил внутри ещё одну строчку.
Я подошла. Под фотографией, на внутренней крышке, проступали слова, которых раньше не было видно: «Не отдавай свою фамилию тому, кто боится произнести её вслух».
Я подняла глаза на Данте.
— Ты слышал?
— Слышал.
— Тогда начнём с первого правила.
— Какого?
Я взяла его за руку и повела к лестнице, туда, где когда-то горела одна-единственная лампа.
— В этом доме больше не будет неосвещённых коридоров.
И Марко, стоявший у стены, молча включил свет над лестницей, под которой Виктор когда-то спрятал чужую правду.
Пропустили начало?
