ЧАСТЬ 4
На экране было написано: «Хранилище на вокзале вскрыто. Внутри нашли ещё одного свидетеля. Он просит поговорить только с Хлоей»…
Я перечитала сообщение дважды.
— Кто это?
Роман забрал телефон, но взгляд не отвёл.
— Не знаю.
— Ты врёшь.
— Я не знаю, кто выжил в том хранилище.
— Значит, кто-то выжил.
Снизу донёсся крик. Охранники увели Гидеона через боковой проход, а гости столпились у лестницы. Женщины прижимали ладони к груди, мужчины переговаривались, делая вид, что происходящее их не касается.
Эдди лежал у стены. Сальваторе стоял над ним, зажимая порез на руке.
— Хлоя, — сказал Роман, — мы уезжаем.
— Мы?
— Если человек в хранилище хочет говорить только с тобой, значит, он знает, что за тобой будут следить.
— Уже следят.
Я подняла папку.
— И ты два года сидел рядом со мной, зная, что я могу быть дочерью твоего отца.
Роман сжал челюсть.
— Я узнал через три месяца после твоего прихода.
— Почему не сказал?
— Потому что в тот день нашёл приказ о твоём устранении.
Я замерла.
— Какой приказ?
— Подписанный человеком, который сейчас управляет половиной портов. Я думал, если ты останешься рядом со мной, тебя не тронут.
— Ты мог просто предупредить меня.
— Ты бы ушла.
— Конечно, ушла бы.
— Именно поэтому я молчал.
Эти слова были не признанием в любви. Они были признанием в контроле. Роман привык закрывать людей в своих крепостях и называть это защитой.
Я посмотрела на его руки. На костяшках виднелась кровь Гидеона. На моих пальцах лежала папка с историей женщины, которую я всю жизнь называла матерью.
— Я поеду на вокзал, — сказала я.
— Нет.
— Тогда я поеду одна.
— Хлоя.
— Ты уже решил за меня достаточно.
Сальваторе поднял голову.
— Она должна поехать.
Роман повернулся к нему.
— Ты не имеешь права говорить о том, что она должна.
— А ты имеешь? Ты держал её в офисе как птицу в позолоченной клетке.
Роман шагнул к дяде, но я встала между ними.
— Хватит.
Мой голос разрезал коридор.
Все замолчали. Даже музыка внизу уже не играла.
— Я не ваш секрет, не ваша кровь и не ваш повод для войны. Я Хлоя Хейс. У меня мать, которую убили. У меня долги за лечение. У меня работа, которую я, возможно, потеряю. И я сама решу, что делать дальше.
Роман смотрел на меня так, словно видел не женщину в шёлковом платье, а человека, которого ему больше не удастся спрятать.
— Хорошо, — сказал он.
— Не соглашайся так легко.
— Я не соглашаюсь. Я иду рядом.
— На расстоянии.
— На расстоянии.
Мы вышли через служебный коридор. На улице стоял чёрный автомобиль, двигатель урчал, а на мокром асфальте отражались фонари. Водитель открыл дверь, но Роман остановил его.
— Я сам поведу.
— Ты не обязан.
— Знаю.
Он сел за руль. Я устроилась рядом, положив папку на колени. Между нами пахло кожей, дождём и металлом.
До вокзала мы почти не разговаривали.
В подземном архиве старого вокзала нас встретил человек в форме железнодорожного охранника. Он держал за плечо худую женщину лет шестидесяти. Её волосы были коротко острижены, а на запястье виднелась широкая белая полоса от старого ожога.
Она посмотрела на меня и заплакала.
— Елена? — спросила я.
Женщина покачала головой.
— Нет. Я была её подругой. Меня зовут Нора Кейн.
Роман напрягся.
— Ты должна была погибнуть.
— Все так думали.
Нора достала из кармана маленький латунный медальон. На крышке был выгравирован павлин с раскрытым хвостом.
Я знала этот медальон. Мэри хранила его в жестяной коробке с пуговицами и никогда не разрешала мне прикасаться.
— Она передала его мне в ночь, когда уезжала, — сказала Нора. — Елена попросила сохранить одну вещь до твоего совершеннолетия.
— Почему вы не нашли меня раньше?
— Пыталась. Но за мной следили. Потом я узнала, что ты работаешь у Романа, и решила: если он взял тебя к себе, значит, либо хочет использовать, либо защищает. Я не знала, что хуже.
Роман опустил глаза.
Нора открыла медальон. Внутри лежала крошечная фотография: молодая Елена держала на руках младенца. Рядом стоял отец Романа — улыбающийся, но не счастливый. На обороте рукой Елены было написано: «Если Хлоя узнает правду, пусть сама решит, кем ей быть».
Я провела пальцем по выцветшей бумаге.
— Почему вы позвали именно меня?
Нора достала второй документ.
— Потому что в хранилище была не только история твоего рождения. Елена оставила список имён людей, которые помогали твоему отцу. Среди них — Сальваторе. Но его подпись стоит и под распоряжением, которое спасло тебе жизнь.
Роман резко поднял голову.
— Что?
Нора посмотрела на него.
— Твой дядя не предавал Елену. Он подделал приказ о её смерти, чтобы люди твоего отца решили, что она погибла. А потом подменил свидетельство о рождении Хлои.
Я вспомнила серебряную трость, дрожащие пальцы Сальваторе, его взгляд на папку.
— Значит, он спас меня.
— Один раз, — сказала Нора. — А потом испугался и всю жизнь молчал.
Роман отвернулся к бетонной стене.
— Почему ты не сказал ей сегодня?
— Потому что трусость тоже умеет жить двадцать шесть лет, — ответила Нора.
Когда мы вернулись в особняк, гости уже разъехались. На мраморном полу блестели осколки бокалов. Сальваторе сидел в пустом зале, положив окровавленную руку на трость.
Я положила перед ним медальон.
— Это вы спасли меня?
Он долго смотрел на фотографию.
— Я спас тебя от людей, которые хотели превратить тебя в оружие. Но не спас Елену от страха. Она просила меня забрать вас обеих. Я не пришёл.
— Почему?
— Потому что твой отец узнал, что я помог ей. Он убил бы всех, кто был мне дорог. Я выбрал трусость и назвал её осторожностью.
— Моя мать умерла одна.
— Да.
Он не попросил прощения. Просто положил передо мной связку ключей.
— Все счета, архивы и доли, которые принадлежали Елене, теперь твои. Я переписал их на имя Хлои Хейс ещё сегодня утром. Роман не знал.
Роман резко повернулся.
— Ты собирался отдать ей всё, не сказав?
— Она должна получить не только правду. Она должна получить возможность уйти от нас.
Я посмотрела на ключи. На каждом была маленькая медная бирка с номером хранилища.
— А если я не хочу ничего от вашей семьи?
— Тогда продай всё и отдай деньги тем, кого мы разорили, — сказал Сальваторе. — Но решать будешь ты.
Роман подошёл ко мне.
— Я помогу разобраться с бумагами.
— Нет.
Он кивнул.
— Хорошо.
Я ожидала спора. Его не случилось.
Роман снял с себя пиджак и положил рядом со мной на спинку кресла, словно собирался уйти.
— Что ты будешь делать? — спросил он.
Я посмотрела на папку, медальон и ключи.
— Сначала узнаю, кто убил мою мать. Потом решу, что делать с вашими портами, фондами и грязными деньгами.
— Гидеон?
— Он знает, кто отдал приказ. Не позволяй ему исчезнуть.
— Не позволю.
— И Роман…
Он остановился.
— Если ты снова решишь, что молчание защищает меня, я сама разрушу всё, что ты пытаешься сохранить.
— Понял.
Я не поверила ему сразу. Но он не приблизился, не коснулся моей руки и не стал просить остаться.
Это было первое решение, которое он принял не за меня.
Нора позвала меня к столу, где лежали бумаги из хранилища. На самой нижней странице был список выплат. Напротив имени Гидеона стояла дата. За неделю до смерти Елены.
Но ниже, в графе получателя, было записано другое имя.
Имя Мэри Хейс.
Я подняла лист.
— Моя мать брала деньги у семьи Кастера?
Нора побледнела.
— Нет. Мэри никогда бы не согласилась.
Роман забрал страницу, пробежал её глазами и сжал бумагу.
— Это не Мэри.
— Откуда ты знаешь?
— Указан номер счёта, которого не существовало в день выплаты. Его открыли позже.
Сальваторе медленно поднялся.
— Значит, кто-то ещё пользовался её именем.
Я посмотрела на Романа.
В его лице снова появилась та ледяная сосредоточенность, с которой он разбирался с врагами. Но теперь я видела за ней не власть, а страх: не за себя.
На столе лежали ключи от чужого прошлого, медальон с фотографией младенца и документ, который мог перевернуть историю моей матери ещё раз.
Я взяла красный карандаш из папки и обвела имя получателя.
— До утра найдём, кто забирал эти деньги.
Роман посмотрел на меня.
— До утра.
И впервые мы стояли по одну сторону стола — не как босс и секретарь, не как охотник и добыча, а как два человека перед именем, которое ещё не знало, что его уже нашли.
Пропустили начало?
