ЧАСТЬ 4
…Я попросил включить громкую связь.
Виктор стоял у камина, зажав телефон так сильно, что побелели костяшки.
— Алексей, — сказал незнакомый мужской голос, — меня зовут Сергей Беляев. Я был дежурным врачом в военном госпитале три года назад.
У меня сжалось горло.
— Что вы видели?
— В день вашего возвращения к вам приходил Виктор. Вы тогда спали после операции. Он попросил медсестру дать ему доступ к вашим документам.
Марина резко подняла голову.
— Зачем?
— Он хотел узнать размер компенсации и список получателей. Я выгнал его из кабинета, но перед этим увидел бумаги у него в руках.
Виктор бросил телефон на диван.
— Это смешно. Вы строите дело из чужой памяти.
— Я сохранил копию журнала посещений, — продолжил врач. — И ещё одну вещь. Виктор забрал из палаты папку с вашими паспортными данными. Вернул её через час.
Я почувствовал, как металлический шарнир протеза впился в кожу.
Три года я думал, что друг предал меня в тот момент, когда увидел мою инвалидность.
Оказалось, он предал меня раньше.
Ещё до моего возвращения.
Ольга Сергеевна объяснила, что после моего запроса архив подняли целиком. Виктор несколько раз звонил в родильный дом, представляясь моим братом. Он пытался получить копии свидетельств о рождении близнецов, чтобы оформить на себя опеку и доказать, будто я не участвовал в их жизни.
— Почему никто не остановил его? — спросил я.
— Потому что он предъявлял нотариальную доверенность, — ответила она. — Мы только сегодня установили, что доверенность поддельная.
Марина медленно опустилась на край кресла.
— Я подписала её, — сказала она.
— Ты подписала чистый лист, — ответил Виктор.
В гостиной стало так тесно, будто стены приблизились.
— Ты обещал мне, что мы будем жить в этом доме, — прошептала Марина.
— Мы и жили.
— Нет. Ты жил. Я каждый день видела, как ты переводишь деньги на счета, которых не существует.
Виктор повернулся к ней.
— Я всё делал ради будущего.
— Ради какого? — её голос сорвался. — Ради того, чтобы купить этот дом на чужую компенсацию?
Он замахнулся, но рука повисла в воздухе. Не из-за меня. На лестнице стояла служанка Виктора, Тамара, и держала в руках металлическую коробку.
— Я нашла это в кладовой, — сказала она. — Он приказал мне сжечь бумаги сегодня утром.
Тамара поставила коробку на стол.
Внутри лежали копии моих документов, фотографии девочек, банковские выписки и лист с моей подписью, выведенной десятками попыток.
Я смотрел на эти кривые варианты своей фамилии, и меня пробрала не ярость, а усталость.
Виктор заметил это.
— Алексей, послушай. Я хотел забрать только деньги. Марина сама решила уйти. Девочки… я не собирался причинять им вред.
— Ты забрал их фамилию из документов.
— Я собирался вернуть всё.
— Когда?
Он молчал.
Марина встала.
— Ты говорил, что Алексей умер для нас.
— Потому что так было проще.
Она взяла со стола лист с поддельной подписью.
— Ты сказал, что он не сможет нас найти.
— Он и не находил. Он сам пришёл.
— Нет, — сказала Марина. — Он пришёл, потому что ты оставил ему детей и украл у него имя.
Виктор посмотрел на неё с ненавистью.
— Ты думаешь, он простит тебя?
Марина посмотрела на меня.
— Я не прошу прощения.
Это была первая честная фраза, которую я услышал от неё за три года.
Я позвонил в службу защиты детей и передал им копии документов. Не для того, чтобы наказать Марину. Я хотел, чтобы близнецы больше никогда не зависели от чужих обещаний.
Виктор пытался удержать дом, но выяснилось, что он оформил его в залог под частные займы. Деньги, которые он собирался получить по моей страховке, должны были закрыть дыру. Когда страховая компания аннулировала полис, банк забрал имущество.
Он потерял именно то, ради чего разрушил три жизни.
Марине пришлось покинуть особняк. Она не пришла ко мне просить забрать её обратно. Вместо этого она написала заявление и передала все сведения о поддельных доверенностях. На встрече с социальным работником она сказала, что готова видеться с дочерьми только тогда, когда девочки сами этого захотят.
Я не обещал ей семью.
Но и не стал превращать детей в оружие.
Через неделю мы встретились в небольшом кабинете детского центра. На столе лежала папка с настоящими свидетельствами о рождении. В графе «отец» стояло моё имя.
Марина сидела напротив, сжимая старую фотографию девочек.
— Можно мне спросить? — сказала она.
— Спрашивай.
— Они меня ненавидят?
Я вспомнил, как одна из близняшек недавно спросила, почему у неё такая же ямочка на щеке, как у женщины на фотографии.
— Они слишком маленькие, чтобы ненавидеть. Но они достаточно большие, чтобы помнить, кто приходил к ним каждый день.
Марина кивнула и заплакала беззвучно.
— Я хочу заслужить право быть их матерью.
— Тогда не проси их забыть. И не лги им.
Она согласилась.
Виктор же отказался подписывать признание до последнего. Но когда банковский управляющий показал ему выписки, он сам указал на перевод, который связывал его с поддельной доверенностью. Не из раскаяния. Он пытался обвинить Марину и спасти остаток денег.
Этого хватило, чтобы всё стало окончательно ясным.
Лидия Павловна получила от меня новую квартиру. Она отказывалась, пока я не сказал, что это не подарок, а плата за три года молчания, которые всё же закончились её правдой.
Сергею Беляеву я отправил письмо. Он ответил коротко: «Я должен был заговорить раньше».
Я долго смотрел на эту строчку.
Некоторые люди приходят слишком поздно.
Но иногда даже поздняя правда успевает вернуть детям их настоящее имя.
В тот вечер дочери сидели на полу детской комнаты и раскладывали перед собой новые документы. Одна держала свидетельство вверх ногами.
— Папа, а почему здесь твоя фамилия?
Я присел рядом.
— Потому что вы мои дочери.
— А мы всегда ими были?
Я посмотрел на две одинаковые косички, на пластмассовую жёлтую луну, которую хранил все эти годы, и ответил:
— Всегда.
Они переглянулись, а потом обе забрались ко мне на колени, не испугавшись металлического звука протеза.
На столе лежал документ, из-за которого я снова вошёл в жизнь Марины и Виктора. Но теперь это была не бумага о деньгах, не страховка и не чужая подпись.
Это было свидетельство, где рядом с именами моих дочерей стояло моё.
Одна из девочек провела пальцем по строчке и серьёзно сказала:
— Папа, только никому больше не отдавай эту бумагу.
Я прижал документ ладонью.
— Никому.
Пропустили начало?
