ЧАСТЬ 4
…Я почувствовал, как сердце провалилось куда-то под рёбра.
— Лили тоже?
Следователь убрал телефон от уха.
— Всех пятерых.
Артём Ковалёв впервые перестал улыбаться.
— Я к детям не приближался, — сказал он.
— Тогда кто забрал их? — спросил я.
Он промолчал.
Через несколько секунд в рации раздался голос дежурного:
— Машина замечена у северных ворот. Чёрный фургон. Номер записан свидетелем.
Следователь бросился к выходу. Я рванулся следом, но Ковалёв схватил меня за рукав.
— Если хотите увидеть внуков живыми, слушайте меня.
Я повернулся к нему.
— Ты уже говорил это моему сыну.
Его пальцы ослабли.
— Я не убивал Джейсона.
— Но ты запугивал его.
— Я пытался забрать документы.
— И назначил себя получателем его страховки.
Ковалёв побледнел.
Следователь толкнул его к стене и надел наручники.
— Вы задержаны до выяснения обстоятельств.
— Вы не понимаете, — крикнул Ковалёв. — Дети нужны не мне! Их родители сами всё устроили!
Эти слова заставили следователя остановиться.
— Что значит «сами»?
Ковалёв замолчал слишком поздно.
Позже выяснилось, что он действительно не забирал детей. Но он знал, кто мог это сделать.
Родители Веры, Маши и Тимофея работали в той же компании, что и Джейсон. Их заставили участвовать в подделке складских документов. Когда они попытались передать сведения следствию, их вывезли в другой город под защитой федеральных агентов. Родители Лили и Ноа погибли за неделю до этого в аварии, которую сначала признали несчастным случаем.
Джейсон понял, что дети остались единственными свидетелями угроз, которые слышали дома.
Он спрятал их у себя и собирался передать следователю, но не успел.
Двенадцать дней они выживали на сухих завтраках, воде и консервах. Джейсон оставил им записки с простыми правилами: не включать свет, не подходить к окнам, не отвечать на звонки.
Он рассчитывал вернуться после встречи с Ковалёвым.
Но в ту ночь его отравили сильным сердечным препаратом и оставили в спальне. Врачи позже нашли следы вещества в чашке, стоявшей возле кровати.
Полиция нашла чёрный фургон через двадцать минут. В нём был сотрудник охраны из дома и двое мужчин, работавших на частную службу Ковалёва. Дети находились в запертой задней части, но были живы.
Лили увидела меня через окно машины и прижала к стеклу ладонь.
— Дедушка!
Я бежал к ней, пока колени не перестали слушаться.
— Я здесь, милая. Я здесь.
Когда двери открыли, Ноа выбрался первым и вцепился в мою куртку.
— Папа сказал, ты придёшь.
Я обнял его так крепко, как мог.
— Он был прав.
Но главная улика нашлась не в сумке и не в ячейке. Следователь заметил на диктофоне маленькую трещину и обнаружил внутри карту памяти. На ней была полная запись разговора Ковалёва с Джейсоном, а также сообщение, отправленное прокурору за час до смерти сына.
В записи Ковалёв говорил:
— Если ты не подпишешь признание, твой отец будет следующим.
Джейсон ответил:
— Тогда ты никогда не получишь ни денег, ни документов.
— Страховка уже оформлена.
— Ты слишком уверен в том, что я умру.
После этого раздался удар.
Ковалёв услышал запись в кабинете следователя через два дня. Он сидел под яркой лампой, а адвокат стоял рядом с папкой.
— Это монтаж, — сказал Ковалёв.
Следователь нажал воспроизведение ещё раз.
Из динамика прозвучал его собственный голос: «Страховка уже оформлена».
Ковалёв смотрел на аппарат, будто впервые видел его.
— Вы не можете использовать это.
Адвокат медленно закрыл папку.
— Могу. И больше не буду вас защищать, если вы продолжите лгать.
— Ты получишь деньги!
— Нет, Артём. Деньги заморозили ещё утром.
Ковалёв откинулся на стул. Впервые он понял, что не контролирует ни запись, ни людей вокруг, ни последствия собственных слов.
Я стоял за стеклом и не чувствовал радости.
Только усталость.
Сын лежал в морге, дети спали под присмотром врачей, а человек, который разрушил нашу семью, наконец услышал себя со стороны.
Через неделю я вернулся в дом Джейсона один.
В детской на полу лежал плюшевый кролик Лили. У него всё ещё не было одного уха. На кухне стояли пять чистых тарелок, приготовленных социальными работниками. В спальне сына сохранился запах лекарства и древесной пыли.
Я открыл шкаф.
Жёлтая спортивная сумка исчезла, но на верхней полке остался мой старый дорожный рюкзак. Из бокового кармана я достал жестяной свисток с нарисованными жёлтыми звёздами.
Я положил его рядом с фотографией Джейсона.
Он улыбался на снимке, щурясь от солнца.
— Прости, что не понял раньше, — сказал я.
Фотография, конечно, ничего не ответила.
Через три месяца дети жили в одном доме временной опеки. Родители троих вернулись после завершения расследования. Лили и Ноа переехали ко мне.
Первое время Лили просыпалась от каждого автомобильного звука. Ноа проверял замки по два раза. Я не заставлял их забывать.
Я просто оставался рядом.
По утрам мы вместе готовили овсянку. По вечерам читали книгу про космос, потому что Джейсон когда-то обещал Лили показать ей кольца Сатурна.
Я устроился мастером в небольшой мастерской у реки. Работа была проще прежней, но домой я возвращался каждый день до ужина. На стене возле стола висел рисунок Лили: пять фигурок держались за руки, а над ними была огромная жёлтая звезда.
— Это мы? — спросил я.
— Да, — ответила она. — А это папа.
Она дорисовала шестую фигурку чуть выше остальных.
— Он смотрит?
— Он знает, что мы в безопасности.
Первый снег выпал в ноябре. Ноа выбежал на крыльцо без шапки, а я крикнул ему вернуться. Лили стояла у окна и рисовала пальцем круги на запотевшем стекле.
В тот вечер пришло письмо от Ковалёва.
Он писал, что осознал ошибки, что хотел бы поговорить, что может рассказать ещё многое. В конце просил передать детям, что он «не желал им зла».
Я прочитал письмо дважды.
Потом ответил одной строкой:
— Мы больше не будем жить внутри ваших объяснений.
И отправил его адвокату, чтобы тот передал отказ официально.
Суд начался зимой. Ковалёва признали виновным в вымогательстве, подделке документов, похищении детей и организации убийства Джейсона. Деньги по страховке перечислили в фонд помощи детям, а предприятие вернуло семьям всё украденное.
Но самой важной для меня была не цифра в решении суда.
Важнее было то, что Лили перестала вздрагивать от звонка телефона.
Ноа снова начал спорить из-за брокколи.
Дом наполнился шумом.
Однажды вечером я убирал посуду и заметил на подоконнике жестяной свисток. Лили сама протёрла его и привязала к нему новую ленту, жёлтую, как звёзды на старом рисунке.
— Дедушка, — сказала она, — можно он будет у нас вместо звонка?
— Можно.
— А если я подую, ты придёшь?
Я посмотрел на неё и понял, что ответ знаю давно.
— Всегда.
Она улыбнулась и повесила свисток возле двери.
За окном тихо падал снег. В доме горел свет. На столе стояли пять тарелок, а рядом с фотографией Джейсона лежала жёлтая спортивная лента.
Я больше не ждал, что прошлое вернётся.
Я просто был дома.
И свисток больше не звал на помощь — он напоминал, что я уже пришёл.
Пропустили начало?
