ЧАСТЬ 4
— Итан, этот документ подписан сегодня утром. Кто-то уже получил доступ к счёту фонда Ноа.
Я уставился на строку, где стояло имя получателя.
«Ванесса Коул».
— Она не могла, — прошептал я.
Клэр усмехнулась без радости.
— Могла. Ты сам дал ей доступ, когда оформлял подарки через семейный счёт.
Ноа тихо зашевелился в автокресле. На его груди поднималось и опускалось маленькое одеяло с вышитыми жёлтыми звёздами. Я смотрел на него и впервые ясно увидел не наследника, не будущего владельца компании, не инструмент для борьбы с Клэр.
Просто сына.
— Сколько она перевела? — спросил я.
Грегори проверил выписку.
— Тридцать восемь тысяч.
Я закрыл глаза.
Эта сумма была меньше, чем стоил мой автомобиль, но Клэр откладывала её месяцами на обследование Ноа.
В коридоре снова зазвонил телефон. На экране высветилась Ванесса.
— Ответь, — сказала Клэр.
— Зачем?
— Потому что ты всё ещё думаешь, что это история только о твоей измене.
Я включил громкую связь.
— Итан, наконец-то, — сказала Ванесса. — Я перевела деньги, как ты просил. Теперь забирай документы и выполняй обещание.
— Какие документы?
На другом конце повисла пауза.
— Не притворяйся. Ты сказал, что после сделки дом будет твоим, а Клэр уедет без ребёнка. Ты обещал, что мы начнём новую жизнь в Торонто.
Клэр закрыла глаза. Даже Линда, стоявшая у двери рядом с ней, отвернулась.
— Кто дал тебе доступ к счёту Ноа? — спросил я.
— Ты. Ты отправил мне код и сказал, что это деньги для нашего переезда.
— Ты знала, что это деньги на лечение?
— Я знала только, что они семейные. Не изображай святого, Итан. Ты сам говорил, что Клэр ничего не получит.
Ванесса замолчала, а затем добавила:
— И не забудь забрать флешку у своего бухгалтера. Там все документы по «Северному причалу».
Звонок оборвался.
Грегори медленно положил ладонь на стол.
— Этого достаточно, чтобы заморозить счета и остановить продажу дома.
Я посмотрел на Клэр.
— Ты записала разговор?
— Нет. Мне не пришлось. Ванесса сама прислала мне копию доверенности, когда поняла, что ты собираешься свалить на неё кражу.
Она достала телефон и показала сообщение. В нём Ванесса писала: «Я не буду отвечать за твои переводы. Если ты не вернёшь деньги, всё отправится Клэр».
Я почувствовал не гнев, а пустоту.
Даже женщина, ради которой я разрушил семью, не доверяла мне.
— Почему ты не пошла сразу в суд? — спросил я.
— Потому что Ноа нужен был кардиолог, а не спектакль. Я хотела сначала обеспечить ему лечение.
— Ты могла забрать половину компании.
— Могла. Но компания — это люди. В ней работают те, кто не виноват в твоих решениях.
Она повернулась к Елене.
— Елена, ты всё ещё готова выступить свидетелем?
Елена посмотрела на меня. В её глазах был страх, но рядом с ним появилась твёрдость.
— Да.
Тогда я понял, почему Клэр исчезла не в ярости. Она не бежала. Она выстраивала вокруг Ноа защиту из людей, документов и времени, которого у нас почти не оставалось.
В тот же день Грегори отправил в банк уведомление о мошеннических переводах. Счёт Ванессы заблокировали до выяснения обстоятельств. Продажа дома остановилась. Совет компании получил копии документов Ричарда, таблицы Елены и доверенность, которую я подписал, рассчитывая, что никто не заметит.
Я потерял должность до вечера.
Не из-за фотографии из гостиницы.
Из-за подписи.
Она была моей.
Через два дня мы сидели в кабинете детского кардиолога. На стене тикали круглые часы с нарисованным китом. Врач говорил спокойно, объясняя Клэр порядок обследований и возможную операцию.
Я сидел напротив и не перебивал.
— Отец Ноа должен понимать, что восстановление будет долгим, — сказала врач.
— Я понимаю, — ответил я.
Клэр посмотрела на меня.
— Нет. Ты пока только слушаешь.
Она была права.
После консультации я достал из кармана ключи от машины и положил их на стол.
— Я продам её. И квартиру в Манхэттене тоже. Деньги пойдут в фонд Ноа.
— Это не искупление.
— Знаю.
— И не покупка права видеть сына.
— Знаю.
— Тогда зачем ты это делаешь?
Я посмотрел на маленький браслет на руке Ноа. На нём была пластиковая бирка из клиники.
— Потому что это его деньги. Я слишком долго считал всё вокруг своей собственностью.
Клэр долго молчала.
— Видеть его ты сможешь только в присутствии Линды, пока специалисты не решат иначе.
Я кивнул.
— Хорошо.
— И никаких обещаний, которые ты не можешь выполнить.
— Хорошо.
— Итан, я не знаю, кем ты станешь после этого.
— Я тоже.
Она передала мне Ноа. Осторожно, будто вручала не ребёнка, а хрупкое доказательство того, что мир ещё можно не разрушить окончательно.
Сын открыл глаза и посмотрел на меня. Его пальцы сомкнулись вокруг моего указательного пальца.
Я не заслуживал этого доверия.
Но не отнял руку.
Через неделю Елена выступила перед советом компании. Она положила на стол не распечатку и не копию, а старый бумажный журнал с моими распоряжениями. На полях стояли мои пометки, сделанные красными чернилами.
Я мог бы спорить о формулировках, о датах, о том, что хотел вернуть деньги. Но напротив сидели люди, которым я едва не оставил долги вместо зарплат.
Я подписал заявление об уходе.
Дом остался Клэр и Ноа. Деньги фонда вернули после проверки переводов. Ванесса уехала из города, оставив адвокату расписку о возврате средств и письмо, в котором признала, что знала о моём плане с опекой. Елена получила работу в независимой бухгалтерской компании, а её заявление больше никто не мог спрятать в архиве.
Самым трудным оказался не разговор с советом и не продажа имущества.
Самым трудным было каждое посещение клиники, когда я сидел рядом с Клэр и слышал, как врач произносит медицинские термины, которых раньше не удосужился запомнить.
Однажды вечером Ноа плакал, не желая уснуть. Клэр ходила по палате, а я стоял у окна с бутылочкой смеси в руке.
— Дай его мне, — сказал я.
— Он устал.
— Я знаю.
— Откуда?
Я посмотрел на сына.
— Потому что сам сделал так, чтобы все вокруг устали от меня.
Клэр остановилась.
Это не было прощением. Но она передала мне ребёнка.
Я сел в кресло и начал тихо считать его вдохи, как научила медсестра. Один. Два. Три.
Ноа перестал плакать.
На столике рядом лежала моя прежняя жизнь: телефон, банковские карты, ключи от проданной машины и красная папка Грегори. А в руках у меня был мальчик, которого я чуть не превратил в доказательство собственной власти.
Клэр достала из сумки ту самую записку и положила передо мной.
— Я написала её в ту ночь, когда уехала.
— Почему не написала прямо, что знаешь обо всём?
— Потому что хотела, чтобы ты хотя бы один раз сам поискал не оправдание.
Я провёл пальцем по краю бумаги.
— Ты думала, я изменюсь?
— Нет. Я думала, ты впервые увидишь последствия.
В палате пахло лекарствами и тёплой смесью. За стеной тихо щёлкнул аппарат, следивший за сердцебиением Ноа.
— Клэр, я не прошу тебя вернуться.
— Хорошо.
— И не прошу забыть.
— Ещё лучше.
— Я хочу только остаться его отцом, если когда-нибудь это право придётся заслужить заново.
Она посмотрела на меня долго и устало.
— Тогда приходи завтра к восьми. У него будет обследование.
— Приду.
— Не к восьми пятнадцати.
— К восьми.
Она забрала записку, сложила её и положила в детскую сумку рядом с запасными подгузниками. Не выбросила.
Утром я пришёл в семь пятьдесят три. В руках у меня была не дорогая игрушка и не букет, а папка с подтверждением оплаты обследования. Я передал её Клэр, а затем сел рядом с Ноа.
Когда медсестра прикрепила к его груди датчики, он заплакал. Я протянул палец, и его ладонь сразу сомкнулась вокруг него.
На экране монитора зелёная линия вздрогнула и побежала дальше.
Клэр взглянула на меня.
— Считай.
Я начал считать вдохи.
И на этот раз не пропустил ни одного.
Пропустили начало?
