ЧАСТЬ 4
— Кто дал вам право звонить с её телефона? — спросил Фелипе.
Он бросился к моему аппарату, но я убрала его за спину. В комнате пахло сырой бумагой и лекарством для уборки. Красная тетрадь лежала между нами на столе, раскрытая на странице с переводом в двести тысяч.
— Банк считает, что я участвовала, потому что ты использовал моё имя, — сказала я.
— Я всё исправлю.
— Ты уже исправил. В морге.
Фелипе дёрнулся, словно я ударила его.
Мать Марины прижала тетрадь к груди.
— Моя дочь знала, что он подставит её, — сказала она. — Поэтому оставила мне инструкции.
Нотариус медленно достал из портфеля плотный конверт. На нём стояла дата сегодняшнего утра и имя Марины.
— Она пришла ко мне накануне, — объяснил он. — Попросила зарегистрировать новое распоряжение. Я не поверил ей и настоял на дополнительном свидетеле.
— Где этот свидетель? — спросила я.
Нотариус посмотрел на мать погибшей.
— Её соседка, госпожа Роса. Она ждёт в приёмной.
Фелипе рванулся к конверту.
Я перехватила его руку.
Когда-то от одного его движения я отступала. Теперь я держала его запястье обеими руками и чувствовала под пальцами быстрый, испуганный пульс.
— Не трогай, — сказала я.
— София, ты не понимаешь, что делаешь. Если документы выйдут наружу, ты тоже пойдёшь под следствие.
— Я знаю.
— Ты потеряешь всё.
— Я уже потеряла два года, пока называла твой контроль заботой.
Он посмотрел на меня с прежней злостью, но злость быстро сменилась расчётом.
— Давай договоримся. Я переведу тебе половину денег. Уедешь к матери. Скажешь, что Марина украла документы, а я ничего не знал.
Мать Марины тихо засмеялась. В этом смехе не было радости.
— Он предлагает тебе деньги за то, что убил мою дочь.
— Я её не убивал! — выкрикнул Фелипе.
И тут произошло то, чего никто не ожидал.
Из приёмной вошла Роса — маленькая седая женщина в зелёном пальто. Она держала в руке связку ключей и смотрела прямо на Фелипе.
— Вы убили её не руками, — сказала она. — Вы оставили машину у моего дома в ночь аварии. Я видела, как вы наклонялись под капот.
Фелипе отступил.
— Вы ошиблись.
— Нет. У вас на рукаве была белая известь. Вы задели стену, когда прятали инструменты в моём сарае.
Роса положила на стол маленький тканевый мешок.
— Я не выбросила их. Марина просила меня ничего не трогать, если с ней что-то случится.
Внутри лежали плоскогубцы, отрезок резины и металлический жетон с номером складского помещения Фелипе.
Он посмотрел на мешок и вдруг сел. Не от раскаяния. От понимания, что привычный порядок вещей рассыпался: Роса заговорила, нотариус сохранил документы, мать Марины не испугалась, а я больше не стояла рядом с ним в роли виноватой жены.
Позже в клинику приехала моя мать. Увидев меня живой, она не спросила, почему я не позвонила. Просто обняла, а потом ударила Фелипе ладонью по щеке.
— Это за каждый раз, когда моя дочь просила разрешения прийти ко мне.
Он отвернулся.
Банк заморозил счета. Нотариус передал документы тем, кто занимался финансовым расследованием. Я подписала заявление, хотя знала, что впереди будут допросы, бумаги и месяцы, в течение которых имя Марины ещё долго будут произносить рядом с моим.
Но главным для меня стало другое.
В морге врач исправил запись. На каталке больше не лежала «неизвестная София Мендоса». В документах появилось настоящее имя погибшей.
Марина Альварес.
Фелипе лишился страховки, денег и фирмы. Но хуже всего для него оказалось то, что клиенты узнали: он использовал их счета, чтобы купить чужое молчание. Его собственные партнёры разорвали договоры раньше, чем он успел придумать новую ложь.
А я вернулась в квартиру только за вещами.
На столе всё ещё стоял тот торт, который я оставила у порога. Крем подсох, на коробке виднелась вмятина от моей ладони.
Я выбросила его и забрала только фотографию матери, документы и туфли, которые Фелипе так боялся увидеть в морге. Это были не мои туфли — простые чёрные, с потёртой пряжкой. Я отнесла их матери Марины.
Она долго держала обувь на коленях.
— Моя дочь всегда ненавидела каблуки, — сказала она. — Но в тот день надела их, чтобы стать вами.
— Она пыталась вернуть мне жизнь.
— Нет, София. Она пыталась купить себе время. А тебе оставила правду.
Через несколько дней я пришла на кладбище. На могиле ещё не было камня, только табличка с именем и две гвоздики, которые Роса принесла утром.
Я положила рядом красную тетрадь. Не навсегда — она должна была стать доказательством. Но на несколько минут мне хотелось, чтобы Марина знала: её последние записи не исчезли вместе с ней.
Мать Марины встала рядом.
— Ты простишь его? — спросила она.
Я посмотрела на табличку.
— Нет. Но я больше не буду жить так, будто его поступки определяют, кто я.
Она кивнула. Потом достала из кармана маленькую фотографию: Марина смеётся на фоне старого автобуса, в руках у неё тот самый красный блокнот.
На обороте было написано: «Если София выживет, отдайте ей это. Она должна узнать, что не сошла с ума».
Я провела пальцем по чернилам и вдруг поняла, почему эти слова оказались страшнее всех угроз Фелипе. Два года он заставлял меня сомневаться в каждом воспоминании, каждом звонке, каждом собственном решении.
Марина вернула мне не только имя.
Она вернула мне доверие к себе.
У выхода с кладбища я услышала звук сообщения. Фелипе писал из комнаты временного содержания: «София, скажи им, что я не знал про тормоза».
Я не ответила.
Вместо этого передала телефон матери Марины. Она прочитала сообщение, вытерла глаза и положила аппарат рядом с фотографией дочери.
А потом сказала:
— Пусть теперь он объясняет это Марине.
И красная тетрадь захлопнулась в её руках, как крышка над последней ложью Фелипе.
Пропустили начало?
