ЧАСТЬ 4
Коул замер над бумагой.
В актовом зале пахло мокрыми пальто и школьной пылью. За окнами серело утро, а на сцене гудел старый усилитель, который никто не выключил после репетиции.
Директор медленно опустил ручку.
— Это внутренние документы, — сказал он.
— Поэтому вы так торопитесь их уничтожить? — спросил Маркус.
— Я ничего не уничтожаю.
— Тогда прочтите вслух.
Коул посмотрел на лист, потом на членов совета. Один из них, мужчина с золотыми часами и красным галстуком, резко откинулся на спинку стула.
Я узнала его. Ричард Блейк был владельцем строительной компании, которая несколько лет финансировала школьный спортивный зал. Его сын Оуэн учился в классе Джулиана.
— При чём здесь мистер Блейк? — спросила я.
Коул сжал губы.
— Ни при чём.
Маркус положил на стол второй лист.
— Тогда почему его фамилия стоит рядом с переводом на семь тысяч долларов? И почему в назначении платежа написано: «за ускоренное закрытие инцидента с учащейся Холл»?
По залу прошёл гул.
Линда прижала ладонь к колесу коляски. Мая сидела прямо, но её пальцы заметно дрожали на джойстике.
Блейк резко поднялся.
— Это пожертвование школе.
— Пожертвования не переводят на личный счёт директора, — ответил Маркус.
Коул побледнел.
Я посмотрела на Джулиана. Он стоял возле стены, прижимая к груди маленький чехол от медиатора.
— Зачем вы это сделали? — спросила я у директора. — Зачем заставили моего сына отказаться от программы и обвинили его в краже?
— Я пытался защитить школу.
— От чего?
— От скандала!
Его голос сорвался, и в этом крике впервые прозвучала не власть, а паника.
— Если родители Маи подадут жалобу, фонд закроют. Если выяснится, что школа годами не ремонтировала оборудование, мы потеряем финансирование. Я должен был найти решение.
— Решение? — переспросила Мая. — Вы заперли меня в грузовом лифте.
Коул отвёл взгляд.
— Я не знал об этом.
— Но вы знали, что моя коляска сломана, — сказала она. — Я просила вас три раза.
Директор молчал.
Тогда миссис Рамирес поставила на стол свой металлический контейнер. Крышка глухо звякнула.
— Внутри лежит лист, который вы выбросили в мусор, — сказала она. — На нём список жалоб за последние два года. Двадцать семь просьб о ремонте пандуса, подъёмника и колясок. Вы зачеркнули каждую.
Коул отступил.
Ричард Блейк вдруг резко повернулся к нему.
— Вы сказали, что мальчик добровольно всё подписал.
— Он подписал!
— Вы сказали, что денег не брали.
— Я верну их.
— Вы обещали, что имя моего сына не появится в документах, — прошипел Блейк.
В зале стало тихо.
Коул сам выдал себя.
Он пытался спасти не детей, не школу и даже не фонд. Он спасал договор на строительство нового крыла, который зависел от «идеальной репутации» учреждения. Блейк хотел, чтобы скандал исчез до подписания контракта. Директор решил, что проще всего сделать виноватым тринадцатилетнего мальчика, который не сможет защититься.
— А гитара? — спросила я. — Вы знали о ней?
Коул посмотрел на Джулиана.
— Он сам принёс чек.
— Он принёс вам чек, потому что вы сказали, что иначе Мая останется без помощи, — вмешалась миссис Рамирес.
Джулиан сжал чехол так сильно, что ткань натянулась на костяшках.
— Я думал, если продам гитару, этого хватит. Потом вы сказали, что нужна ещё подпись о полном отказе от музыкальной программы.
Я повернулась к нему.
— Почему ты не рассказал?
Он наконец посмотрел мне в глаза.
— Потому что ты бы сказала, что я ещё ребёнок. А Мая не могла ждать, пока я вырасту.
У меня защемило сердце.
— Ты ребёнок, Джулиан. И именно поэтому взрослые обязаны были защитить тебя, а не использовать.
Маркус забрал документы со стола.
— Комиссия сейчас отменяет исключение. Школа возвращает семье Вэнс деньги за гитару и оплачивает всё лечение и ремонт оборудования Маи. А директор и Блейк объяснят, куда ушли семь тысяч.
— Вы хотите меня уничтожить? — спросил Коул.
— Нет, — ответила я. — Я хочу, чтобы вы больше не могли уничтожать детей, когда они мешают вашей красивой отчётности.
Но главный удар ждал меня не от директора.
Когда мы вышли во двор, Джулиан остановился возле служебной машины. На заднем сиденье лежала та самая чёрная папка.
— Мам, я всё равно не поеду на прослушивание.
— Почему?
— Потому что срок уже прошёл.
Маркус подошёл к нам и протянул белый конверт.
— Не прошёл.
Джулиан нахмурился.
— Что это?
— Письмо от руководителя программы. Я рассказал ему, что произошло. Он продлил набор на неделю и предложил тебе приехать без гитары. Инструмент дадут на месте.
Сын не взял конверт.
— Я не хочу, чтобы меня жалели.
— Тебя не жалеют, — сказала Мая, подъезжая к нам. Её новая коляска почти бесшумно скользила по мокрому асфальту. — Тебе дают возможность сделать то, что ты умеешь.
Джулиан посмотрел на неё.
— А если я уеду, кто будет рядом с тобой?
Мая коснулась джойстика и улыбнулась.
— Я сама буду рядом с собой. Ты именно этому меня и научил.
Он рассмеялся сквозь слёзы. Потом осторожно взял конверт.
Я думала, на этом история закончится: документы найдены, виновные разоблачены, коляска у Маи, а у Джулиана снова появился шанс на музыку.
Но вечером, когда мы вернулись домой, я нашла на кухонном столе нечто, чего не ожидала увидеть.
Его старый деревянный держатель для медиаторов.
Внутри лежал новый медиатор — не тот, что он носил с собой, а другой. На нём была выгравирована короткая надпись: «Для Джулиана. За то, что услышал».
Подпись принадлежала всей восьмой параллели.
Ребята собрали деньги и выкупили его гитару у музыкального магазина. Но они вернули её не сразу. Сначала попросили разрешения у Маи.
Она сама приехала на следующий день.
Джулиан открыл футляр. Его гитара лежала внутри, блестящая, целая, с маленькой царапиной возле нижнего звукоснимателя.
Он провёл пальцами по струнам.
— Я не продал свою мечту, — тихо сказал он.
— Нет, — ответила я. — Ты просто показал ей дорогу к другому человеку.
Он подключил усилитель. Мая поставила свою коляску рядом, включила запись будущего школьного концерта, а миссис Рамирес принесла из кладовой старый микрофон.
— Сыграешь? — спросила Мая.
— Только если ты выберешь песню.
— Тогда ту, которую все смогут услышать.
Джулиан ударил по первой струне.
Звук был немного хриплым. Неидеальным. Настоящим.
За окном директор школы уже снимал табличку со своей двери, а на стенде в коридоре кто-то прикреплял новую надпись: «Ни один ребёнок не должен просить разрешения быть видимым».
Мая направила коляску к сцене, а Джулиан положил ладонь на первую струну и спросил:
— Готова?
Она улыбнулась и ответила:
— Теперь слушай меня.
И в пустом актовом зале первой зазвучала не его гитара, а её голос.
Пропустили начало?
