ЧАСТЬ 4
— Это была я, — сказала Клодин из коридора.
Она стояла рядом с двумя полицейскими и держала сумочку обеими руками. На её пальце блестел браслет, который я когда-то подарила ей за первый большой заказ «Блум».
Тэтчер повернул голову.
— Что ты здесь делаешь?
— То, что должна была сделать четыре месяца назад, — ответила она.
Он смотрел на неё так, будто впервые увидел незнакомого человека.
Клодин побледнела, но не отвела глаз.
— Я подписала перевод, — сказала она. — Тэтчер дал мне доступ к ключу фонда. Он сказал, что это временно, пока совет не одобрит продажу.
— Ты обещала, что всё будет чисто, — прошептал он.
— Ты обещал, что Елена ничего не узнает.
— Замолчите оба, — сказал один из полицейских.
В кабинете стало тесно от чужого дыхания и мокрых запахов улицы. Я держала в руке металлический футляр Харпера и чувствовала, как холод его края постепенно возвращает мне способность стоять прямо.
— Елена Морозова? — спросил полицейский.
— Да.
— Вы готовы подтвердить, что не давали согласия на перевод средств и не подписывали договор о передаче компании?
Я посмотрела на Тэтчера.
Он качал головой.
— Не отвечай без адвоката, — резко сказал он.
Харпер встал между нами.
— Елена может отвечать. И у неё есть все основания это сделать.
Я кивнула.
— Я не давала согласия.
Клодин закрыла глаза.
Тэтчер попытался позвонить своему адвокату. Сначала тот не ответил. Потом перезвонил, и разговор включился на громкую связь.
— Нам нужно встретиться, — сказал Тэтчер.
— Нет, — ответил адвокат. — Я ознакомился с материалами, которые прислал господин Харпер.
— Ты мой адвокат.
— Был вашим адвокатом до того, как увидел запись и заключение лаборатории. Я не буду участвовать в защите, построенной на подделке подписи и тайном введении препарата.
— Ты не можешь бросить меня сейчас.
— Могу. И уже сделал это.
Связь оборвалась.
Тэтчер сжал телефон так сильно, что побелели костяшки.
Через час его увели для допроса. Клодин осталась в коридоре, пока Харпер оформлял заявления. Она не плакала. Только смотрела на браслет, будто тот вдруг стал слишком тяжёлым.
— Елена, — сказала она.
Я остановилась.
— Не называй меня так, будто между нами всё ещё есть прежнее место.
— Я знаю.
— Ты знала, что мне подмешивают препарат?
Клодин опустила голову.
— Знала.
Этого было достаточно.
Позже следователь включил запись отеля в небольшой комнате с голыми стенами. Мы сидели за одним столом: я, Харпер, Клодин и Тэтчер. На потолке гудела лампа.
На экране Тэтчер произнёс: «Елена никогда не станет искать доказательства. Она привыкла верить тем, кого любит».
Его собственный голос заполнил комнату.
Тэтчер слушал, не двигаясь.
Когда запись закончилась, он тихо сказал:
— Я не помню, чтобы говорил это.
Следователь нажал воспроизведение ещё раз.
— Это вы, — произнесла я.
— Я был зол.
— Нет. Ты был уверен, что я не услышу.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые не было раздражения, превосходства или привычного желания объяснить мне саму себя. Там был страх.
— Я любил тебя, — сказал он.
— Любовь не делает человека слабее, чтобы им было удобнее управлять.
Следствие длилось несколько месяцев. Лаборатория подтвердила состав чая. Эксперт по почерку подтвердил подделку. Банк вернул деньги фонда, потому что перевод был остановлен до завершения операции. Суд запретил Тэтчеру приближаться ко мне, к дому и к офису «Блум».
Клодин заключила соглашение со следствием и признала вину. Её долю в компании выкупил семейный фонд. Она ушла из бизнеса и больше никогда мне не звонила.
Тэтчер получил срок за мошенничество, подделку документов и тайное введение препарата. Я не присутствовала на каждом заседании. Мне больше не нужно было смотреть, как он теряет всё.
Он уже потерял меня в тот вечер, когда написал о пробке.
Через неделю после ареста я вошла в его кабинет одна.
Комната была почти пустой. Книги исчезли, папки забрали следователи, а на стене остался светлый прямоугольник от фотографии, которую он снял перед уходом. На столе лежала только жестяная коробка с жёлтыми птицами.
Я открыла её.
Внутри не осталось ни одного пакетика.
Я выбросила коробку не сразу. Сначала долго держала её у груди, потому что это был не только предмет из его лжи. Это была вещь, которую я сама когда-то выбрала на ярмарке, смеясь над нелепыми птицами и говоря, что они похожи на маленьких смотрителей.
Теперь я поняла: смотрителем была я.
Я просто слишком долго наблюдала за чужими словами вместо собственных ощущений.
Через три месяца «Блум» переехала в светлое помещение рядом с городским рынком. Мы открыли новое направление — оформление небольших семейных праздников. Я вернула семерых сотрудников, наняла ещё двух и установила правило: никаких важных решений без второго независимого взгляда.
По утрам я больше не пила чай, который кто-то заботливо ставил передо мной.
Я заваривала кофе сама.
Иногда рядом сидела моя племянница Мира, которой было шесть лет. Она приходила в мастерскую после школы и рисовала на обороте старых накладных. Однажды она нарисовала меня среди огромных цветов. У меня на рисунке были слишком большие руки.
— Это потому, что ты всё умеешь? — спросила я.
— Нет, — сказала Мира. — Потому что ты всех держишь.
Я прикрепила рисунок над рабочим столом.
В ноябре выпал первый снег. Он лёг на тротуар тонким белым слоем, и утром город выглядел так, будто его осторожно накрыли чистой тканью. Я открыла мастерскую, включила свет и услышала, как сотрудники смеются у холодильника.
В тот же день пришло сообщение от Тэтчера.
«Я изменился. Дай мне один разговор. Я не прошу вернуть всё. Только пять минут».
Я прочитала его в кухне новой мастерской. На плите остывал кофе, на подоконнике стояла банка с эвкалиптом, а Мира вырезала из бумаги оранжевые листья.
— Кто пишет? — спросила она.
— Человек из прошлого.
— Ты ему ответишь?
Я посмотрела на экран.
«Нет. Береги себя».
Я отправила сообщение и заблокировала номер.
Не потому, что хотела наказать его.
Потому что впервые не собиралась спасать человека от последствий его собственного выбора.
Вечером я вернулась домой, сняла пальто и включила маленькую лампу в прихожей. На полке стояла жестяная коробка с жёлтыми птицами. Я всё-таки не выбросила её. В ней теперь лежали новые семена для цветов — те, что мы собирались посадить весной возле мастерской.
Я открыла крышку.
Птицы на ней всё так же смотрели в разные стороны.
Но впервые мне не хотелось проверить, кто стоит за моей спиной.
Я закрыла коробку и поставила её на солнце.
На этот раз я сама знала, что внутри.
Пропустили начало?
