ЧАСТЬ 4
— Они приехали забрать гитару по старому распоряжению Дэвида, — повторил директор.
Калеб сразу прижал инструмент к груди.
— Никто её не заберёт.
— Подожди, — сказала я.
Я сама не знала, кому именно это сказала: ему, директору или своему страху.
В актовом зале всё ещё сидели родители. Праздник остановился, но никто не уходил. Дети смотрели на взрослых, взрослые — на нас. На сцене висела бумажная надпись «Папа, я тобой горжусь», и от этих слов у меня заболело под рёбрами.
Вошёл мужчина в тёмной куртке. За ним — пожилая женщина с папкой и знаком «Рассвета» на груди.
— Я Валентина Сергеевна, заведующая домом милосердия, — представилась она. — Мы не приехали отнимать гитару.
Калеб не опустил рук.
— А зачем приехали?
Она посмотрела на Артёма.
— Потому что он три года скрывал от вас одну просьбу Дэвида.
Артём сжал губы.
— Я не скрывал. Я ждал подходящего дня.
— Подходящий день был ещё тогда, когда Дэвид мог сам поговорить с мальчиком, — резко ответила Валентина.
В кабинете стало тесно от чужих взглядов.
Я повернулась к Артёму.
— Что вы не сказали?
Он долго смотрел на гитару.
— Дэвид не просил сохранить её для Калеба. Он просил отдать её детям. Сказал, что Калеб должен решить сам, когда будет готов.
Калеб побледнел.
— То есть папа хотел, чтобы я её отдал?
— Не сразу, — сказала Валентина. — Он хотел, чтобы ты сначала научился играть. Потом — чтобы ты принёс музыку туда, где дети боялись ночи.
Я вспомнила последние дни Дэвида. Он почти не мог говорить, но однажды попросил меня принести гитару. Я тогда отказалась. Сказала, что в палате слишком тесно и ему нужно беречь силы.
Теперь я поняла: он не хотел играть сам.
Он хотел, чтобы Калеб сыграл после него.
— Почему ты мне не рассказал? — спросил Калеб у Артёма.
— Потому что твоя мама попросила не трогать эту тему.
Калеб посмотрел на меня.
Я могла оправдаться. Сказать, что он был ребёнком. Что я спасала его от последнего разговора. Что после похорон он перестал есть и спал с включённым светом.
Но все эти слова были правдой только наполовину.
— Я боялась, — сказала я. — Боялась, что если ты узнаешь, как сильно папа ждал тебя, ты решишь, будто не успел его спасти.
— Я и так так думал, — ответил Калеб.
Эта фраза ударила сильнее любого обвинения.
Он поставил гитару на стол и открыл жестяную коробку. Внутри лежали два старых медиатора, обломанная струна и короткая записка.
Калеб прочитал её сам:
— «Не отдавай гитару из чувства долга. Если она нужна тебе — оставь. Если однажды поймёшь, что её голос должен быть дальше, отнеси её туда, где кто-то ждёт».
Он поднял голову.
— Я хочу отнести её в «Рассвет». Но не навсегда.
Валентина нахмурилась.
— Там нечем заниматься. Комнату закрывают.
— Тогда я сыграю до закрытия, — сказал Калеб.
— У тебя нет разрешения.
Директор неожиданно шагнул вперёд.
— Разрешение будет.
Все посмотрели на него.
Он снял очки и протёр их салфеткой. Руки у него дрожали.
— Я остановил его сегодня, потому что боялся нарушить программу. Но Дэвид три года назад приходил ко мне. Просил выделить школьный кабинет для занятий детей из «Рассвета». Я отказал. Сказал, что это не наша проблема.
Елена Марковна тихо произнесла:
— Поэтому он оставил письмо не вам, а детям.
Директор кивнул.
— Я могу дать автобус и собрать родителей. Но одной поездкой комнату не спасти.
— А если спасти можно не комнату? — спросила я.
Валентина посмотрела на меня.
— Что вы имеете в виду?
Я достала из сумки чековую книжку. После смерти Дэвида я продала его мотоцикл и всё это время хранила деньги на отдельном счёте. Я думала, что однажды Калеб захочет купить что-нибудь, связанное с отцом. Но он не хотел вещи.
Он хотел перестать бояться его памяти.
— Я внесу первый взнос на ремонт, — сказала я. — Но только если Калеб будет сам решать, что там будет звучать.
— А я отдам школьный кабинет по субботам, — добавила Елена.
Директор вздохнул.
— И я поговорю с попечителями.
Марина достала из папки ещё один документ.
— Дэвид предусмотрел это. Он оставил небольшие авторские отчисления от старой песни. Деньги должны были поступить детям, если гитара будет использоваться для занятий.
Я уставилась на лист.
— Почему ты не сказала раньше?
— Потому что думала, что ты откажешься от всего, лишь бы Калеб не плакал.
— Я бы отказалась, — ответила я. — Но сегодня он уже не тот мальчик.
Калеб взял меня за руку.
— Я всё ещё могу заплакать.
— Я знаю.
— Тогда не уходи.
— Не уйду.
Через сорок минут мы ехали в «Рассвет». Гитара лежала на коленях Калеба, а он держал её так бережно, будто везли не дерево и струны, а чьё-то дыхание.
В доме милосердия пахло супом, лекарствами и воском для полов. В маленькой комнате сидели семеро детей. На стене висели пустые полки, у окна стояло пианино без одной клавиши.
Один мальчик лет восьми спросил:
— Ты настоящий музыкант?
Калеб покачал головой.
— Пока нет.
— А кто тебя научил?
Он посмотрел на меня.
— Папа.
— А где он?
Калеб вдохнул. Я увидела, как напряглась его ладонь на грифе.
— Он научил меня не заканчивать песню, даже если рядом никого нет.
Он сыграл первые три ноты.
На этот раз аккорд не дрогнул.
Дети придвинулись ближе. Девочка с короткими косичками стала отбивать ритм ладонью по подлокотнику. Артём сидел у стены, Валентина держала папку, а Елена Марковна тихо подпевала без слов.
На последнем куплете лопнула струна.
Калеб остановился.
— Всё, — прошептал он.
Я уже хотела помочь ему убрать гитару, но мальчик у пианино спросил:
— А песня закончилась?
Калеб посмотрел на порванную струну, потом на детей.
— Нет. Просто теперь её нужно продолжить всем.
Он передал гитару Елене. Она взяла оставшиеся аккорды на пианино. Девочка застучала ритм. Валентина запела первый звук, хотя голос у неё дрожал. Потом присоединился Артём.
Я не умела играть. Поэтому села рядом с Калебом и стала отбивать ладонью такт по деревянному подлокотнику.
Он улыбнулся мне — не широко, не по-детски, а устало и честно.
После песни Валентина вынесла из шкафа старую табличку. На ней было написано: «Музыкальная комната Дэвида Рида».
— Он просил повесить её, если дети когда-нибудь снова начнут сюда приходить, — сказала она.
Калеб провёл пальцами по буквам.
— А если я буду приходить по субботам?
— Тогда табличка останется, — ответила Валентина.
— А если другие дети тоже захотят играть?
— Тогда нам придётся найти ещё инструменты.
Калеб посмотрел на меня.
— Мам, мы справимся?
Я услышала в его голосе не просьбу о спасении, а приглашение разделить с ним дело.
— Да, — сказала я. — Но струны будем покупать вместе.
Он тихо засмеялся.
У выхода Калеб остановился и вдруг вернулся к пианино. На крышке лежала та самая порванная струна. Он поднял её и вложил в папку рядом с письмом Дэвида.
— Зачем она тебе? — спросила я.
— Чтобы помнить, что песня может сломаться посреди куплета.
— И что тогда?
Калеб посмотрел на детей, которые уже спорили, кто первым сядет к пианино.
— Тогда кто-то должен подхватить мелодию.
В пустой комнате снова прозвучали три короткие ноты, и за ними — детские ладони, отбивающие ритм Дэвида.
Пропустили начало?
