ЧАСТЬ 4
Павел закончил звонок и несколько секунд смотрел на экран телефона.
— Кто приезжает? — спросил я.
— Нотариус вызвал следователя. И ещё одного человека.
— Кого?
Павел перевёл взгляд на отца.
— Вашего двоюродного дядю Сергея. Того, кто был свидетелем первого завещания.
Дмитрий отступил от крыльца.
— Он живёт за тысячу километров.
— Теперь уже нет, — ответил Павел.
Вероника схватила мужа за рукав.
— Нам нужно поговорить наедине.
— С кем? — спросил я.
— С тобой, Андрей.
— Мы достаточно поговорили.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Если начнётся расследование, отцу станет хуже.
Отец впервые за всё утро поднял голос:
— Хуже ему стало, когда вы вынесли нашу кровать из спальни.
Дмитрий замер.
У него зазвонил телефон. Потом ещё один. На экране появлялись неизвестные номера, сообщения от банка и уведомление от нотариуса.
Он отвечал коротко, всё быстрее.
— Да, я сын… Нет, доверенность действующая… Нет, родители не заявляли… Подождите, кто вам дал этот номер?
Павел протянул ему лист.
— Это временный запрет на операции по счетам. Банк получил копию заявления и записи.
Дмитрий посмотрел на бумагу так, будто она была написана на незнакомом языке.
— Ты не мог сделать это так быстро.
— Мог. Я позвонил в банк ещё ночью.
Вероника резко повернулась ко мне.
— Ты всё подготовил заранее?
— Нет. Я просто впервые не стал ждать, пока вы сами всё объясните.
Через час во двор приехала машина следователя. Сергей появился следом, высокий, сутулый, с дорожной сумкой и деревянной тростью. Отец увидел его и тяжело выдохнул.
— Я думал, ты не приедешь.
— Я думал, ты больше не позвонишь, — ответил Сергей.
Мы вошли в гостиную. Праздничный стол ещё стоял на месте, но теперь тарелки были накрыты полотенцем, а торт с золотыми буквами осел посередине. На стене рядом с портретом родителей висела фотография Дмитрия и Вероники. Следователь попросил всех сесть.
— Нам нужно прослушать запись от начала до конца, — сказал он.
Дмитрий попытался возразить:
— Это частный разговор.
— Разговор о принуждении пожилых владельцев имущества, — ответил следователь. — Прослушаем.
Павел нажал кнопку.
Голос Дмитрия снова наполнил комнату:
— Если вы не подпишете, я сделаю так, что Андрей больше никогда вас не увидит.
В записи мать плакала.
— Не впутывай сына.
— Он сам виноват, что уехал. Пусть теперь доказывает, что любит вас.
Потом прозвучал голос Вероники:
— Уберите их вещи из спальни до вечера. Гости не должны видеть этот беспорядок.
Дмитрий в настоящем сидел, опустив голову. Он слышал собственные слова, произнесённые чужим голосом, и не мог спрятаться от них за привычным «я был зол».
Следователь выключил запись.
— Вы это отрицаете?
Дмитрий молчал.
Вероника прошептала:
— Я не знала, что он собирается их выселять.
— Ты сама сказала убрать кровать, — ответил Дмитрий.
— Потому что ты обещал, что дом будет нашим!
Сергей достал из сумки конверт и положил его на стол.
— Здесь копия завещания Миколы. Дом и все средства переходят Олене. После её смерти — Андрею. Дмитрию оставлена мастерская и небольшая сумма на лечение.
Дмитрий медленно поднял глаза.
— Ты солгал мне, — сказал он Веронике.
— Я думала, ты получишь дом.
— Ты сказала, что завещание изменено.
— Я ошиблась.
Следователь попросил Дмитрия встать. На его запястьях защёлкнулись наручники.
Мать отвернулась. Отец закрыл глаза.
Я не почувствовал торжества.
Только усталость.
Вероника осталась в гостиной одна, пока следователь оформлял протокол. Она сняла мамино ожерелье и положила его на стол.
— Андрей, можно я заберу документы из нашей комнаты?
— Это не ваша комната.
Она сжала губы.
— Ты всегда был любимчиком.
— Нет. Я просто не путал любовь с правом владеть чужой жизнью.
Через три дня родители снова спали в своей спальне. Я сам вымыл окно, через которое впервые увидел их с пакетами. Отец долго стоял у шкафа и гладил ладонью деревянную дверцу.
— Ключ оставь себе, — сказал он.
— Почему?
— Потому что ты вернулся не за домом. Ты вернулся за нами.
Я положил маленький ржавый ключ в карман.
В сарае всё ещё стояли две узкие кровати. Мать попросила не выбрасывать их сразу. На одной лежала её клетчатая шаль, а на другой — фотография со щукой. Я снял фотографию, протёр стекло и поставил её на полку в доме.
В тот вечер тётя Галя принесла пирог.
— Теперь можно заходить через парадную дверь? — спросила она.
Мать улыбнулась.
— Теперь можно.
Дмитрий провёл под стражей несколько недель. Суд признал доверенность полученной под давлением, а деньги обязал вернуть. Вероника уехала к сестре в другой город и подала на развод. Я не следил за их жизнью.
Мне впервые стало всё равно.
Через два месяца я перевёз родителей в небольшую квартиру возле реки, пока дом ремонтировали. Утром отец ходил за хлебом, спорил с продавцом из-за цены и возвращался с двумя горячими пирожками. Мать выращивала на подоконнике базилик и каждый вечер звонила мне проверить, поел ли я.
Я устроился консультантом в мастерскую неподалёку. После работы заходил к ним, чинил полку, менял лампочки, слушал отцовские истории о рыбалке, которые знал почти наизусть.
Однажды в ноябре выпал первый снег. Мать поставила на стол чашки, отец включил старый радиоприёмник, а я помогал ему собрать деревянную кормушку для птиц.
— Ты теперь часто будешь приезжать? — спросил он.
— Каждый день, если будете пускать.
— Через парадную дверь, — напомнила мать.
Мы засмеялись.
В тот же вечер пришло сообщение от Дмитрия. Он писал, что раскаивается, что всё понял, что ему нужна помощь и что семья должна держаться вместе. Через минуту пришло второе: «Продай дом, раздели деньги, и мы начнём сначала». Я прочитал оба сообщения и не ответил.
Через неделю он позвонил.
— Андрей, я изменился.
— Возможно.
— Ты можешь забрать заявление.
— Нет.
— Я твой брат.
Я посмотрел на отца. Он сидел у окна и кормил воробьёв.
— Именно поэтому я так долго тебя оправдывал, — сказал я. — Больше не буду.
Я завершил звонок.
Весной родители вернулись в дом. В гостиной снова повесили старые фотографии. Портрет Дмитрия убрали не в мусор, а в коробку на чердаке — не из жалости, а потому что прошлое не исчезает от того, что его прячут.
Мать вернула себе жемчужное ожерелье. Она надела его только один раз, на мой день рождения, и сказала, что теперь оно пахнет не чужими духами, а её собственным кремом для рук.
Отец поставил у входа новую деревянную табличку: «Дом Шевчуков». Я вырезал буквы сам, неровно, зато навсегда.
Ржавый ключ остался у меня. Я прикрепил его к связке маленьким медным кольцом и повесил на стену возле двери. Каждый раз, проходя мимо, я слышал тихий звон металла и вспоминал ту ночь, когда родители выходили из собственного дома с пакетом хлеба.
Теперь дверь открывалась изнутри.
И ключ больше никого не спасал.
Пропустили начало?
