ЧАСТЬ 4
Он взглянул на экран и перестал дышать.
— Кто там? — спросил я.
Павел не ответил.
Телефон зазвонил снова. На этот раз он всё-таки принял вызов и отошёл к стеклянной стене. Мы слышали только его обрывки.
— Нет, вы ошиблись адресом…
Пауза.
— Я ничего не подписывал.
Ещё пауза.
— Подождите. Дайте мне объяснить.
Лера стояла у стола и держала красный брелок в ладони. Её пальцы больше не дрожали.
Марина Сергеевна закрыла папку.
— Думаю, объяснять придётся уже не нам.
Павел медленно убрал телефон от уха.
— Следователь у ворот, — сказал он.
— Он приехал не за мной? — спросил я.
Павел посмотрел на меня с такой ненавистью, что ответ стал очевиден.
— За всеми, кто участвовал в оформлении займа.
Через минуту в дом вошли двое сотрудников и женщина в тёмном пальто. Она представилась следователем Ксенией Андреевной, показала удостоверение и попросила никого не покидать помещение.
Павел попытался позвонить адвокату.
— Я требую защитника.
— Требуйте, — спокойно сказала Ксения Андреевна. — Но сначала положите телефон на стол.
— Вы не понимаете, кто я.
— Понимаю. Поэтому и приехала лично.
Павел положил телефон. Рука у него дрожала.
Я смотрел на происходящее и не чувствовал облегчения. Только пустоту. Все эти годы я представлял, как однажды докажу Лере, что был прав. Но теперь выяснилось, что правым я хотел быть не ради правды. Мне нужно было сохранить власть над человеком, который перестал мне принадлежать.
Ксения Андреевна включила запись ещё раз.
В восемь пятьдесят девять мы услышали мой голос из старой кухни.
— Ферма останется мне. Лера к ней отношения не имеет.
Фраза прозвучала громче, чем я помнил.
Павел закрыл глаза.
— Вы слышите? — спросила следователь.
Он не ответил.
— Павел Сергеевич, это ваш голос?
— Запись могла быть изменена.
— Тогда почему вы на ней называете сумму займа, которую знали только вы и сотрудник банка?
Он открыл рот, но слов не нашёл.
Я впервые услышал себя со стороны. Не уверенного мужчину, каким казался себе тогда. Не хозяина фермы. А человека, который спокойно объяснял, как отнять у женщины дом, потому что был уверен: она слишком устала, чтобы сопротивляться.
Лера выключила экран.
— Антон, тебе тоже нужно подписать соглашение.
На столе лежал последний лист. В нём было написано, что ферма возвращается ей, я отказываюсь от любых претензий, а она не требует с меня компенсации за годы незаконного пользования её имуществом.
— Почему ты не хочешь денег? — спросил я.
— Потому что деньги не вернут мне то, что ты сделал с моей памятью о доме.
— А что вернёт?
— Возможность больше туда не возвращаться.
Я подписал.
Через три недели ферма официально перешла к Лере. Банк отозвал требования к ней, а мои счета заморозили до окончания расследования. Павел признал подделку документов и дал показания. Его не посадили сразу, но ему запретили покидать город, а компания, которой он хвастался, закрылась за два месяца.
Я не радовался этому.
Когда следователь позвонила и сказала, что дело передано в суд, я просто поблагодарил её и положил трубку.
Через несколько дней я приехал на ферму забрать личные вещи. Было раннее утро. В доме пахло пылью и холодной золой.
Моя бывшая спальня оказалась пустой. На стене остался светлый прямоугольник от фотографии, которую Лера забрала с собой. В шкафу лежала только одна вещь — старый деревянный футляр от её камеры.
Я взял его в руки.
На крышке осталась царапина от красного брелока.
Я сел на край кровати и вдруг понял, что всю жизнь считал пустой именно её комнату. Хотя пустым был я сам, когда заставлял её молчать.
— Ты нашёл всё? — спросила Лера из дверей.
— Да.
— Тогда можешь ехать.
— Лера…
Она не перебила.
— Я хотел спросить, можно ли когда-нибудь поговорить без документов.
— Мы уже поговорили.
— Я был неправ.
— Я знаю.
В её голосе не было злости. Только усталость, которая больше не требовала от меня оправданий.
— Ты меня ненавидишь?
Лера посмотрела на пустую стену.
— Нет. Ненависть тоже связывает.
Я вышел из дома с футляром в руках.
Через два месяца я переехал в небольшой город у реки. Устроился мастером в мастерскую по ремонту сельскохозяйственной техники. Работа была тяжёлой, ладони постоянно пахли железом и маслом, зато вечером никто не ждал от меня лжи.
Я снял квартиру над пекарней. По утрам просыпался от запаха хлеба, а не от тревоги перед очередным звонком банка.
По воскресеньям мне звонила дочь Леры от первого брака, Соня. Раньше я почти не замечал, как она сидела в углу с альбомом. Теперь она иногда показывала мне свои рисунки.
— Мама открыла мастерскую при галерее, — сказала Соня однажды в ноябре.
— Она счастлива?
— Думаю, да. Она снова фотографирует людей, а не только стены.
— А ты рисуешь ферму?
Соня подняла лист. На нём был дом, окружённый жёлтыми деревьями. У ворот стояла маленькая красная фигурка.
— Это её брелок, — объяснила девочка. — Мама сказала, что он помог ей не забыть себя.
Я долго смотрел на рисунок.
За окном пошёл первый снег. Он ложился на подоконник и таял прозрачными каплями.
В декабре мне пришло письмо от Павла через адвоката. Он просил дать смягчающие показания и написал, что Лера якобы разрушила наши жизни из-за старой обиды.
Я прочитал письмо дважды.
Потом ответил одной фразой: «Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».
Лера написала мне сама только в январе. Сообщила, что продала ферму и пожертвовала часть денег на восстановление старой фотолаборатории в нашем городе.
«Я не хочу, чтобы это место снова стало причиной нашей войны», — написала она.
Я ответил: «Пусть станет местом, где другие начнут сначала».
На этом наша переписка закончилась.
Весной Соня прислала мне новую фотографию. На ней Лера стояла у открытой двери своей мастерской. В руке у неё был красный брелок, теперь вставленный в серебро. Позади виднелись дети, столы и большие окна, залитые солнцем.
Я прикрепил фотографию к стене над рабочим столом.
Деревянный футляр от старой камеры поставил рядом. Не как напоминание о Лере. Как напоминание о человеке, которым я больше не хочу быть.
Однажды вечером у двери мастерской я нашёл маленькую посылку. Внутри лежал тот самый брелок — не настоящий, а новая копия, которую Соня сделала сама из красного металла.
К нему была привязана записка: «Теперь он не должен царапать руки».
Я улыбнулся и положил брелок на ладонь.
За окном тихо падал снег. В мастерской пахло деревом, маслом и свежим хлебом. Я закрыл дверь, выключил свет и впервые не стал оглядываться.
Красный огонь в окне погас.
А я всё-таки пошёл дальше.
Пропустили начало?
