ЧАСТЬ 4

Тот, кто подписал свидетельство о смерти, приехал в больницу через двадцать минут.

Его звали доктор Павел Левченко.

Он вошёл не через главный вход, а через служебный коридор, в сером медицинском халате и с папкой под мышкой. Но охранник уже получил фотографию от следователя Марченко.

— Вы доктор Левченко?

— Да. Я приехал проверить девочку.

— Отойдите от двери палаты.

Доктор остановился.

В этот момент у меня зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Елена? — спросил мужской голос. — Если хотите, чтобы Софийка дожила до утра, заберите заявление.

Я посмотрела через стекло на внучку. Она спала под капельницей, а её маленькая рука лежала поверх одеяла.

— Вы доктор Левченко?

На другом конце повисла пауза.

— Неважно, кто я.

— Для полиции очень важно.

— Вы не понимаете, с кем связались.

— Теперь понимаю.

Я передала телефон Марченко. Он включил громкую связь и спокойно произнёс:

— Угроза жизни ребёнку зафиксирована. Продолжайте говорить.

Голос оборвался.

Левченко попытался уйти, но его задержали у лестницы. В его папке нашли пустой бланк медицинского заключения, печать клиники и второй экземпляр свидетельства о смерти Софийки.

Там стояла дата следующего дня.

Андрей рассчитывал на всё.

Если бы Софийка умерла ночью, утром документы выглядели бы настоящими. Если бы она выжила, Левченко должен был вернуться и закончить начатое.

Я сидела в коридоре и не могла согреть руки. На пальцах всё ещё оставался запах свечного воска и белых лилий.

Через час Наталья позвонила из отделения полиции.

— Елена, адвокат Андрея хочет поговорить с тобой.

— Пусть говорит через следователя.

— Он утверждает, что я всё придумала.

— А ты?

Наталья долго молчала.

— Я виновата, что молчала.

— Да.

— Но я не хотела её смерти.

— Тогда скажи это вслух и не прячься за страхом.

Она заплакала.

— Я скажу.

На следующий день адвокат Андрея пришёл в больницу. Он был молодым, аккуратно причёсанным и держал в руках портфель цвета тёмного мёда.

— Госпожа Елена, мой клиент утверждает, что запись смонтирована.

— Пусть докажет.

— Он также считает, что вы могли неправильно понять ситуацию.

— Я неправильно поняла, что моя внучка дышала в гробу?

Адвокат снял очки.

— Если вы откажетесь от публичных обвинений, возможно, мы договоримся.

— О чём?

— О компенсации. О спокойствии семьи.

Я посмотрела на закрытую дверь палаты.

— Вы предлагаете мне деньги за молчание после того, как моего ребёнка пытались похоронить живым?

— Я предлагаю избежать длительного процесса.

— Нет. Вы предлагаете Андрею снова купить тишину.

Он собрал бумаги.

— Тогда мы встретимся в суде.

— Встретимся.

Через неделю экспертиза подтвердила подлинность записи. Голос принадлежал Андрею. На записи не было монтажа. На ремнях Софийки нашли его отпечатки, а в её крови — препарат, который выписали по поддельному рецепту Левченко.

Но самым тяжёлым для Андрея стало не это.

Марченко организовал очную ставку в комнате для допросов. На столе стоял магнитофон. Андрей сидел напротив меня, серый, небритый, с руками, сцепленными на металлической поверхности.

— Включите запись, — попросила я.

Андрей дёрнулся.

— Не надо.

— Ты должен услышать.

— Я сказал, не надо!

Марченко нажал кнопку.

Из динамика прозвучал голос Андрея:

— Не проснётся. Я проверил дозу.

Он закрыл глаза.

Но запись продолжалась.

— После похорон мы уедем. Страховка покроет долги.

Андрей открыл глаза и посмотрел на меня.

— Я не хотел так.

— Ты сказал это сам.

— Я был в отчаянии.

— А Софийка была в гробу.

Он отвёл взгляд.

Впервые он услышал собственные слова не как план, произнесённый в тёмном кабинете, а как голос человека, которого нельзя больше оправдать страхом, долгами или семейными ссорами.

Адвокат отказался представлять его после того, как выяснилось, что Андрей скрыл от него вторую запись. На ней он обсуждал с Левченко перевод страховых денег и поддельные документы.

Суд начался через три месяца.

Андрея признали виновным в покушении на убийство, подделке документов, мошенничестве и хищении денег фонда. Левченко получил срок за соучастие. Наталья признала вину в сокрытии преступления и дала показания. Её наказание было мягче, но она потеряла право жить с Софийкой до окончания лечения.

Я не радовалась приговору.

Я просто больше не просыпалась ночью от мысли, что кто-то может открыть дверь и забрать ребёнка.

Когда Софийку выписали, я вернулась в дом Андрея за её вещами.

Детская комната была почти пустой.

На подоконнике лежала деревянная лошадка без одного колеса. У стены стоял рюкзак с вышитой клубникой. На кровати осталась раскрытая книга про лисёнка, который боялся темноты.

Я нашла фотографию Софийки в рамке. Андрей стоял рядом с ней и улыбался так, будто никогда не произносил тех слов.

Я не взяла фотографию.

Пусть останется там, где он однажды пытался превратить дом в ловушку.

Из-под кровати я достала свой чёрный шерстяной платок с оранжевой каймой. Он был весь в складках, пах больничным мылом и свечным воском. Софийка крепко держалась за него, пока я несла её из гостиной.

— Бабушка, ты заберёшь его?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что он помог мне тебя найти.

Через несколько месяцев мы переехали в небольшой город у реки. Я устроилась в библиотеку, Софийка пошла в новую школу. По утрам она выбирала кружку с жёлтой звездой, а перед сном проверяла, заперта ли дверь.

Я не говорила ей, что нужно забыть.

Я говорила, что теперь можно помнить только то, что не причиняет страха.

Однажды в ноябре пошёл первый снег. Софийка сидела за кухонным столом и рисовала дом с большим окном. На рисунке стояли две фигуры, а между ними росло дерево.

— Это мы? — спросила я.

— Да.

— А где дверь?

— Открыта.

Я не смогла сразу ответить.

В тот вечер пришло сообщение от Андрея через адвоката.

«Передай Софийке, что я скучаю. Я изменился. Я хочу увидеть её хотя бы один раз».

Я перечитала его дважды.

Потом написала короткий ответ:

«Когда Софийка сама захочет говорить с тобой, я не стану ей мешать. Но я больше не буду приводить её к человеку, которого она боится».

Адвокат ответил почти сразу:

«Вы уверены? Он всё-таки её отец».