ЧАСТЬ 4
Я замер, прижав телефон к уху.
— Кто там? — спросил я.
На другом конце нотариус назвала имя.
Я не сразу его понял.
Илья.
Мой младший брат, которого, как мне говорили, не стало ещё в детстве.
Я посмотрел на Виктора. Его лицо изменилось так резко, будто с него сорвали маску.
— Это невозможно, — сказал он.
Марина отступила от верстака.
Хлоя прошептала:
— У тебя был брат?
— Мне сказали, что он умер в больнице, — ответил я.
Виктор рванулся к телефону, но я поднял руку.
— Не подходи.
Нотариус продолжила:
— Ваша мать узнала, что Виктор оформил мальчика под чужими документами и отправил в интернат. Она не успела забрать его. Перед смертью оставила распоряжение: если выяснится, что Виктор пытался присвоить мастерскую, мы должны найти Илью и передать ему его долю.
Я чувствовал, как под ногами качается пол.
Моя мать не просто защищала меня.
Она пыталась спасти нас обоих.
— Где он? — спросил я.
— В доме. Он приехал сегодня вечером. Виктор сам вызвал его, чтобы тот забрал вещи из комнаты на чердаке.
Отец резко повернулся к выходу.
Я перегородил дорогу.
— Ты никуда не пойдёшь.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — процедил Виктор. — Этот человек опасен.
— Он мой брат.
— Он никто.
Эти два слова разорвали что-то внутри меня окончательно.
Марина подошла к Виктору.
— Нет. Никто — это тот, кто семь лет прятал завещание и жил на чужих деньгах.
Виктор ударил ладонью по верстаку. Металлический ключ подпрыгнул и звякнул о пол.
— Вы все забыли, что без меня у вас ничего не было бы!
— У меня не было отца, — тихо сказал я. — Был человек, который выдавал себя за него.
Хлоя заплакала.
Я не подошёл к ней.
Она сама сделала шаг.
— Антон, я понимаю, что ты не простишь меня.
— Я тоже пока не понимаю.
— Я действительно любила тебя.
— Но выбрала его.
— Да.
Она не стала оправдываться. И от этого её признание прозвучало честнее всего, что она говорила за последний месяц.
— Я боялась потерять всё, — сказала она. — Поэтому помогла человеку, который уже украл твою жизнь.
— Тебе придётся отвечать за фирму и подписи.
— Я знаю.
— И за то, что было между вами.
Хлоя кивнула.
— Знаю.
Нотариус попросила включить громкую связь и продиктовала порядок действий: старый документ матери признавался действующим, поддельные кредиты оспаривались, а мастерская временно переходила под управление Марины. Никаких красивых обещаний. Только бумаги, цифры и последствия, от которых нельзя было спрятаться за семейным столом.
Когда мы приехали в дом, на лестнице стоял худой мужчина лет тридцати. Он держал в руках жестяную коробку с выцветшей наклейкой пожарной машины.
Я узнал эту коробку.
Мать хранила в ней мои первые фотографии.
— Илья? — спросил я.
Он долго смотрел на меня.
— Ты Антон.
Это был не вопрос.
Я поднялся на ступеньку.
— Я думал, ты умер.
— А я думал, ты забыл.
Виктор остановился внизу.
Илья увидел его и стиснул коробку.
— Он сказал мне, что мать отказалась от нас обоих.
— Она не отказывалась, — ответил я. — Она оставила доказательства.
Илья усмехнулся без радости.
— Доказательства не заменяют детство.
— Нет. Но я могу сказать тебе, что произошло.
Мы просидели в бывшей столовой до рассвета. Марина разложила документы, нотариус объясняла каждую страницу, а Илья рассказывал, как его отправили в интернат под другой фамилией. Виктор не вмешивался. Он сидел у камина и смотрел на свои руки.
Когда пришло время решать, что делать с мастерской, я удивил даже себя.
— Половина принадлежит Илье, — сказал я. — Моя половина будет управляться Мариной. Не Виктором.
— Ты оставишь ему что-нибудь? — спросила Хлоя.
Я посмотрел на отца.
Он хотел дом, деньги и право распоряжаться чужой судьбой.
Я оставил ему только комнату над гаражом и небольшую сумму, которую законно должен был вернуть за годы работы. Не из милости. Чтобы он больше не мог назвать это кражей.
Хлоя подписала признание о переводах и отказалась от доли в доме. Потом продала свою машину, чтобы вернуть часть денег на счёт мастерской. Это не исправило предательство, но стало первым поступком, который она совершила без приказа Виктора.
Перед уходом она остановилась у стола.
— Что будет со мной?
— Я не знаю.
— А с нами?
Я посмотрел на её красную заколку. Она нашлась под кроватью и лежала в моей ладони.
— Нас больше нет, Хлоя. Но это не значит, что ты должна продолжать лгать.
Она кивнула и ушла.
Илья остался.
Не потому, что простил меня. Он просто впервые получил возможность сам решить, куда идти.
Через несколько дней мы вместе приехали в мастерскую. Над входом всё ещё висела старая вывеска, а на стене кабинета — портрет матери. Илья долго стоял перед ним, потом достал из жестяной коробки маленькую фотографию: на ней мы были совсем маленькими и держались за одну деревянную машинку.
— Ты помнишь? — спросил он.
Я не помнил.
Но на снимке моя рука лежала поверх его руки.
— Нет, — сказал я. — Расскажешь?
Он сел у верстака и положил фотографию между нами.
— Только если ты тоже расскажешь, почему поверил, что я умер.
Я сел напротив.
За стеной включился старый станок. Его ритмичный гул заполнил помещение, где отец столько лет прятал чужие имена и деньги.
Илья перевернул фотографию.
На обратной стороне почерком матери было написано всего четыре слова: «Не отдавайте друг друга».
Пропустили начало?
