ЧАСТЬ 4

— И полиция уже получила заявление. Но самое опасное для господина Алькасара находится не в сейфе, а в архиве его нотариуса.

Я передала телефон Диего.

В переговорной никто не двигался.

Родриго смотрел на меня так, будто всё ещё надеялся найти прежнюю Лауру — ту, которая объясняла его грубость усталостью, а ложь семейными обстоятельствами.

— Что в архиве? — спросил он.

— Дубликат договора, — ответил Диего. — И журнал посещений нотариуса.

Беатрис резко поднялась.

— Вы не посмеете устраивать обыск в моём доме.

— Уже устроили, — сказал Артуро. — На основании постановления.

За дверью послышались шаги. Беатрис обернулась, и её пальцы вцепились в жемчужное ожерелье. Одна жемчужина оторвалась и покатилась по полу.

Родриго достал телефон.

— Я звоню адвокату.

— Звони, — сказала я. — Только не проси его спасти компанию. Попроси спасти тебя.

Он набрал номер. Ответ последовал почти сразу.

— Нам нужно срочно поговорить, — сказал Родриго.

Мы слышали голос из динамика.

— Я больше не могу вас представлять.

— Что ты говоришь?

— После того как увидел запись и договор, я не стану подписывать ни одного документа. И советую вам не уничтожать переписку.

Родриго посмотрел на мать.

— Ты обещала, что всё под контролем.

— Я сказала, что девочка ничего не понимает.

— Я не девочка, — произнесла я.

Он вздрогнул.

Следователь вошёл в комнату с двумя сотрудниками. Никто не кричал. Никто не сопротивлялся. Просто началась работа: фотографии, описи, подписи, пломбы на шкафах.

Родриго попытался пройти к двери.

— Мне нужно забрать личные вещи.

— Сейчас вы никуда не уйдёте, — спокойно сказал следователь.

— Вы не понимаете, кто мой отец.

— Я понимаю, кто подписывал документы.

Тогда включили вторую запись.

Голос Родриго наполнил комнату:

— После свадьбы она подпишет всё, что попросит мама. А если начнёт задавать вопросы, скажем, что её проекты держатся на нашем имени.

В записи был слышен смех Беатрис.

«Она всю жизнь хотела войти в нашу семью. Пусть теперь докажет, что достойна».

Родриго закрыл лицо руками.

Это был первый раз, когда он услышал собственные слова не как оружие, а как приговор самому себе.

Камила стояла у окна. Её платье цвета слоновой кости, ещё недавно казавшееся праздничным, теперь отражалось в стекле пустым бледным пятном.

— Ты собирался жениться на ней ради доступа к фонду? — спросила она.

— Я любил тебя.

— Это не ответ.

— Я думал, что потом всё исправлю.

Камила сняла кольцо и положила его на стол.

— Ты не исправлял. Ты выбирал, кого использовать.

Я не испытывала торжества. Только усталость. Такую, какая приходит после долгого шума, когда внезапно выключают музыку.

Через две недели банки приостановили кредитные линии. Независимый аудит подтвердил подмену сертификатов и перевод денег через связанные фирмы. Совет фонда отменил все прежние разрешения и назначил временное управление проектом.

Родриго и Беатрис не оказались за решёткой в тот же день. Жизнь редко бывает настолько театральной. Были допросы, подписки, запреты на распоряжение счетами и долгие заседания адвокатов.

Но самое страшное для них произошло раньше.

Их перестали слушать.

Когда стало известно, что «Алькасар Девелопментс» скрывала задолженность, партнёры отказались от новых сделок. Отец Камилы продал часть складов, чтобы покрыть требования поставщиков. Камила уехала из города и дала показания сама.

Я больше не вернулась в квартиру Родриго.

Через месяц туда приехала Мариана забрать последний предмет, который нашли в кладовой. Она привезла его в коробке.

Мой старый кофейник.

На ручке всё ещё была маленькая вмятина от падения в день, когда я получила первую зарплату. Я поставила его на кухонную полку в новой квартире и долго смотрела на него.

Комната Родриго, где когда-то стояли мои книги, осталась пустой. На стене виднелся светлый прямоугольник от фотографии, которую я забрала. Даже след от неё выглядел честнее, чем всё, что происходило в этом доме.

Через три месяца я переехала в Керетаро и открыла собственное бюро. Не отдел «Мендоса Капитал». Не проект, которым можно было хвастаться перед инвесторами. Небольшое пространство на втором этаже старого здания, с большими окнами и деревянным столом.

Я сама выбирала клиентов.

Сама утверждала сметы.

Сама решала, когда закрывать дверь.

По утрам я варила кофе в том самом помятом кофейнике. Иногда он капал на плиту, и я смеялась, потому что раньше подобная мелочь казалась мне катастрофой.

Однажды вечером мама приехала ко мне с пирогом. Она поставила коробку на стол и спросила:

— Ты счастлива?

Я посмотрела на чертежи, на лампу, под которой работала, на свои руки без обручального кольца.

— Я спокойна.

— Это лучше?

— Намного.

Зимой выпал первый снег. Редкий для города, почти невесомый. Моя племянница София пришла в бюро и нарисовала на листе дом с огромными окнами.

— Это твой новый офис, — сказала она.

— Почему у него нет забора?

София пожала плечами.

— Потому что ты можешь уйти, когда захочешь.

Я прикрепила рисунок над столом.

В тот же вечер пришло сообщение с неизвестного номера.

«Лаура, я многое понял. Мы могли бы начать сначала. Я не прошу вернуться сейчас. Просто встреться со мной. Я всё объясню».

Я прочитала его дважды.

Потом открыла ящик, где лежала латунная брошь в форме маяка. Я носила её в день свадьбы, когда впервые поняла, что должна вывести себя из чужого дома.

Диего как раз позвонил по другому делу.

— Ты получила его сообщение? — спросил он.

— Да.

— Хочешь, чтобы мы подготовили ответ?

— Нет. Я сама.

Я написала Родриго:

«Я больше не хочу объяснений. Ты сделал свой выбор тогда. Теперь я делаю свой».

И заблокировала номер.

В ту ночь я выключила свет в бюро последней. На столе лежали карандаши, рядом тихо остывал кофейник, а над чертежами покачивался рисунок Софии.

Я приколола к нему свою брошь-маяк.

Маленький металлический маяк больше не показывал мне путь назад.

Он светил вперёд.