ЧАСТЬ 4
— Кто подал заявление? — спросила я.
Кинкейд посмотрел на Хелен.
— Компания, которой Роуд якобы продала дом за неделю до смерти.
Хелен улыбнулась, но улыбка была слишком быстрой.
— Вот видите? Значит, дом вообще не принадлежал вашей благотворительности.
— У вас есть договор? — спросил Кинкейд.
— Он у моего представителя.
— Тогда почему уведомление пришло через час после того, как вы узнали о третьей папке?
Хелен шагнула ко мне. От её духов пахло горькими апельсинами.
— Послушайте, девочка. Вы получили больше, чем заслужили. Тётка была больной, одинокой и не понимала, кому верит.
Я сжала металлическую коробку. На крышке осталась царапина в форме полумесяца. Я помнила, как Роуд каждый вечер проводила по ней ногтем, пока рассказывала о своей дочери.
— Она понимала, кому верит, — сказала я.
Мы вернулись в её дом около часа ночи. В гостиной всё осталось так, как было утром после её смерти: кресло, плед, чашка с засохшим мёдом, телевизор, на котором застыл кадр старой викторины.
Кинкейд включил свет. На стене висели часы с маятником, остановившиеся на без десяти четыре.
— Роуд завещала дом фонду, — сказал он. — Но заявление о продаже может заблокировать передачу имущества, если договор настоящий.
— А если он поддельный?
— Тогда нужно доказать это до утра.
— Чем?
Я не знала, почему подошла к креслу. Наверное, потому что Роуд всегда прятала нужные вещи там, где другие искали только пыль.
Под подушкой лежала тонкая деревянная линейка с выжженной надписью: «Считай не деньги, а шаги».
Я подняла её и заметила на подлокотнике маленький разрез. Внутри была спрятана узкая лента бумаги.
На ней стоял номер телефона и имя: «Марта Белл. Старая прачечная».
— Кто это? — спросил Кинкейд.
— Не знаю.
Я позвонила.
Женщина ответила после третьего гудка.
— Если вы София, приезжайте немедленно, — сказала она. — Я ждала этот звонок двадцать лет.
Мы нашли Марту в закрытой прачечной возле реки. Она была маленькой, сутулой и держала в руках жестяную кружку с треснувшей ручкой.
— Я работала у Роуд, когда родилась Эвелин, — сказала она. — И видела, как Хелен принесла вашей бабушке договор.
Хелен тоже приехала. Она вбежала внутрь, задыхаясь.
— Не слушайте эту женщину. Она ничего не помнит.
Марта подняла кружку.
— Я помню, как вы заставили Роуд подписать бумаги о продаже дома, пока та лежала после инсульта.
— Это ложь!
— Нет. Роуд не подписала. Она поставила крест, потому что правая рука не двигалась. А потом позвонила мне и попросила сохранить настоящий договор.
Марта достала из жестяной банки завёрнутый в вощёную ткань документ.
Кинкейд развернул его. На первой странице стояла дата, за три года до смерти Роуд. Дом уже был передан фонду. Продажа была невозможна.
Хелен рванулась к бумагам, но я встала между ними.
— Вы хотели продать дом и забрать деньги?
— Я хотела вернуть то, что принадлежало семье.
— Семье, которая не пришла к ней ни разу за шесть лет?
Её лицо дрогнуло.
— Она украла у моей матери всё.
— Она не украла, — тихо сказала Марта. — Она платила за лечение Эвелин, пока Хелен забирала деньги из её сумки.
Хелен отступила, будто услышала удар.
Кинкейд вызвал нотариуса и представителей фонда. К рассвету настоящий договор оказался в деле, а поддельный документ Хелен забрали как доказательство попытки мошенничества. Но я не позволила увезти её сразу.
— Почему? — спросил Кинкейд.
— Потому что хочу задать ей один вопрос.
Мы остались втроём в гостиной. Телевизор всё ещё показывал старую викторину. Ведущий улыбался, ожидая правильного ответа.
— Роуд любила меня? — спросила я.
Хелен долго смотрела на зелёные носки, выглядывавшие из-под моего пальто.
— Она любила вас до того, как узнала, кто вы, — сказала она. — А потом боялась, что вы полюбите её только из-за правды.
Я почувствовала боль, но не ту, к которой привыкла. Эта боль не выталкивала меня наружу. Она возвращала мне место, которого у меня никогда не было.
Хелен достала из сумочки маленькую коробочку.
— Это были серьги Эвелин. Роуд оставила их мне, потому что думала, что я всё ещё могу стать человеком, которым была раньше.
Она протянула коробочку мне.
Я не взяла её.
— Оставьте себе. Но придите завтра в фонд и подпишите отказ от всех претензий.
— А если не подпишу?
— Тогда это решат документы. Не я.
Она подписала отказ через два часа. Не из раскаяния — из страха потерять остатки денег и свободы. Но перед уходом остановилась у кресла Роуд.
— Она правда связала вам эти ужасные носки?
— Да.
— Она всегда вязала левый длиннее правого.
Я посмотрела на свои ноги.
— Она говорила, что так я никогда не забуду: идеальным бывает только то, что сделано с любовью.
Хелен отвернулась. В её руке дрогнули серьги Эвелин.
Дом остался фонду. Не мне лично. Я не получила богатства, которое могла бы потратить на себя, зато получила задачу, от которой нельзя было спрятаться: сделать так, чтобы подросток, вышедший из системы, не стоял с пластиковым пакетом у чужой двери.
В бывшей столовой мы поставили шесть кроватей. В кладовой нашли коробку с чеками, рецептами и записками Роуд. На каждом листке она писала имена детей, которым однажды помогла.
Через несколько дней привезли первую девочку. Ей было семнадцать. Она держала в руках тот же пластиковый пакет, который когда-то держала я.
— Здесь ненадолго? — спросила она.
— Столько, сколько потребуется.
— А если я ничего не умею?
Я сняла с полки металлическую коробку Роуд и поставила её на стол. Внутри лежали ключи от комнат, расписание дежурств и зелёные носки, которые я всё-таки решила не выбрасывать.
— Тогда начнём с малого, — сказала я. — Завтра научимся менять лампочку.
Девочка впервые подняла глаза.
На стене тикали часы Роуд. Маятник качался ровно, будто отсчитывал не минуты, а тех, кто ещё успеет вернуться домой.
А в кармане моего пальто лежала её последняя записка: «Не называй это наследством. Назови это продолжением».
Я провела пальцем по неровным буквам и услышала из коридора тихий голос новой подопечной:
— София, а можно я возьму зелёные носки?
Пропустили начало?
