ЧАСТЬ 4
Я вскочила настолько резко, насколько позволяли швы и слабость в ногах.
— Кто? — спросила я.
В трубке Павел тяжело дышал.
— Не знаю. Камера у лестницы отключена. Но на полу осталась ваша больничная бирка.
Я посмотрела на лодыжку сына. Номер 417 блестел под лампой.
Джеймс рванулся к телефону.
— Павел, запри лабораторию!
— Уже поздно. Человек ушёл через служебный выход.
Ольга Сергеевна нажала кнопку вызова охраны, а Марина встала перед моей кроватью. Клэр не двигалась. Её лицо было белым, но смотрела она не на меня и не на ребёнка — на брата.
— Ты сказал, что все бумаги у тебя, — произнесла она.
— Так и было.
— Тогда кто забрал папку?
Джеймс не ответил.
Он смотрел на мой телефон, будто надеялся, что разговор оборвётся сам.
— Ты знал, что кто-то ещё участвует? — спросила я.
— Нет.
— Джеймс.
Он провёл ладонью по мокрым волосам.
— Я знал, что клиника скрывает не одну ошибку.
Клэр резко ударила ладонью по столу. Стеклянный стакан подпрыгнул и покатился к краю.
— Что значит «не одну»?
— Значит, образцы перепутали не только наши.
Павел тихо сказал в трубку:
— Анна, послушайте меня внимательно. Папка с переводами доказывала, что Джеймс платил не врачам. Деньги уходили руководителю клиники и человеку, который оформлял новые документы на детей. Джеймс думал, что покупает доступ к вашему делу. На самом деле его использовали.
Я почувствовала, как ребёнок прижался щекой к моей груди.
— Для чего?
— Чтобы после родов получить его как «ошибочно переданного» ребёнка. Клэр должна была забрать его официально. А потом клиника объявила бы, что вы никогда не имели права на него.
Клэр прикрыла рот рукой.
— Я не знала об этом.
— Ты знала о передаче, — сказала я.
— Да. Но Джеймс рассказал мне другую историю. Он сказал, что ты согласилась отдать малыша, потому что не справишься. Он показывал письмо с твоей подписью.
Я посмотрела на лист, который лежал на столе.
— Вот это письмо?
Клэр кивнула.
— Я поверила. Я столько лет хотела стать матерью, Анна. Когда мне сказали, что существует ребёнок, генетически связанный со мной, я перестала задавать вопросы.
В её голосе не было оправдания. Только стыд, от которого она словно стала меньше.
Джеймс шагнул к ней.
— Клэр, я хотел помочь тебе.
— Нет, — ответила она. — Ты хотел, чтобы я поверила, будто это единственный способ получить ребёнка. Ты использовал мою боль, как использовал её доверие.
В коридоре послышались быстрые шаги. В палату вошёл высокий мужчина в форме охраны, а за ним — женщина в тёмном костюме. Она держала тонкую папку с красной наклейкой.
Павел был не один.
— Это Елена Воронова, заведующая архивом клиники, — сказал он. — Она забрала документы, чтобы их не уничтожили.
Елена положила папку на стол.
— Я двадцать лет хранила копии. Сегодня ночью поняла, что если снова промолчу, ребёнок исчезнет вместе с правдой.
Джеймс отступил.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Понимаю, — сказала Елена. — Я подписывала журналы по указанию директора. Но твою подпись на распоряжении о передаче поставила не я.
Она раскрыла папку и достала лист.
— Вот оригинал. В нём нет согласия Анны. Есть только распоряжение передать ребёнка женщине, которую назвали «биологической матерью».
Клэр посмотрела на документ и прошептала:
— Там моё имя.
— Но не ваша подпись, — ответила Елена. — Её подделали.
Я протянула руку.
— Дайте мне.
Елена передала лист. Внизу стояла подпись Джеймса, а рядом — печать клиники. Моя фамилия была напечатана с ошибкой: вместо Лебедевой написали Лебедина.
Я вспомнила, как Джеймс однажды спросил, почему я так придираюсь к каждой букве в документах.
— Он не просто украл мою подпись, — сказала я. — Он даже не потрудился правильно написать мою фамилию.
Джеймс закрыл глаза.
Я ожидала, что он начнёт просить прощения. Что будет плакать, обвинять клинику, говорить о страхе. Но он достал из кармана телефон и набрал номер.
— Это я, — сказал он. — У нас проблема. Уничтожьте остальные копии.
Клэр выхватила телефон из его руки.
— Ты всё ещё им звонишь?
— Если бумаги попадут наружу, тебя лишат возможности пройти лечение.
— А Анну и ребёнка ты готов был лишить семьи?
Джеймс посмотрел на меня.
— Я думал, что если Клэр получит ребёнка, всё исправится.
— Для кого?
Он сжал пальцы.
— Для всех.
— Нет, Джеймс. Для тебя просто исчезла бы необходимость признаться.
В этот момент вошёл врач, который принимал роды. Он остановился, увидев документы.
— Доктор, — сказала я, — кто сделал ошибку с образцами?
Он побледнел.
— Это расследуется.
— Нет. Сейчас вы ответите.
Елена разложила бумаги на столе: журнал лаборатории, копии переводов, распоряжение о передаче и лист с неверно написанной фамилией.
Доктор сел.
— Я подписал протокол, который мне передали.
— Кто передал?
Он посмотрел на Джеймса.
Джеймс едва заметно покачал головой.
Но доктор уже понял: защищать его больше некому.
— Директор клиники, — сказал он. — А деньги приносил ваш муж.
Клэр отвернулась.
Я не почувствовала торжества. Только усталость, такую глубокую, что хотелось лечь и закрыть глаза.
Я держала ребёнка и думала о том, что его первое утро началось с чужой сделки.
Но он был не сделкой.
Он был мальчиком, который цеплялся за мой палец и не знал, сколько взрослых пытались решить его судьбу без него.
Джеймс подошёл ближе.
— Анна, я люблю тебя.
— Любовь не подделывает подписи.
— Я боялся потерять вас обоих.
— Ты потерял нас в тот момент, когда решил, что имеешь право выбрать за меня.
Он опустил голову.
Клэр тихо спросила:
— Что будет со мной?
Я посмотрела на неё. Её боль была настоящей. Но настоящей была и моя.
— Ты имеешь право знать правду о своём родстве с ним. Но не право забрать его из моих рук. Если однажды он сам захочет узнать тебя, я не стану прятать тебя. Но это будет его выбор, не твой и не Джеймса.
Клэр заплакала беззвучно.
— Я согласна.
Это было единственное честное обещание, прозвучавшее в той палате.
Елена передала документы Ольге Сергеевне, а та вызвала руководство клиники и независимую комиссию. Я не стала смотреть, как Джеймс уходит вместе с охраной. Мне было важнее другое: Марина сняла с ноги сына браслет с номером 417 и принесла новый, с его настоящим именем.
— Как вы его назовёте? — спросила она.
Я посмотрела на Клэр, потом на Джеймса, стоявшего у стены, и на маленькое кофейное пятно под ключицей сына.
— Михаил, — сказала я. — В честь человека, который однажды научил меня не бояться чужих документов.
Это был мой отец. Он умер до рождения внука, но всегда говорил: если бумага требует от тебя отказаться от собственного голоса, сначала проверь, кто держит ручку.
Я взяла ручку сама.
В графе «мать» написала свою фамилию без единой ошибки.
А в графе «отец» оставила пустое место — не навсегда, а до тех пор, пока мужчина, заслуживающий этого слова, не сможет произнести его без чужой подписи.
