ЧАСТЬ 4
Я сжала телефон так, что край корпуса впился в ладонь.
— Леонард умер три года назад, — сказала я.
— Именно поэтому вам нужно немедленно приехать в мотель, — ответил Виктор. — Я покажу оригинал.
Связь оборвалась.
В зале никто не двигался.
Грег смотрел на Эмбер.
— Ты знала про подпись моего отца?
— Нет.
— Не лги.
— Я не знала!
Она сказала это так резко, что Сэм вздрогнул. Элла прижала ладони к ушам.
Я подняла руку.
— Дейл, отведи детей в комнату отдыха. Мэри, пожалуйста, дай им какао.
Элла не хотела уходить.
— Бабушка, ты поедешь?
— Да. Но не одна.
Грег шагнул ко мне.
— Я поеду с тобой.
— А Эмбер?
Он посмотрел на неё.
— Она тоже.
Эмбер вытерла щёку рукавом. На ткани осталась полоска подливы.
— Я должна увидеть отца.
— Ты должна сначала объяснить, зачем заставила мать Грега явиться в дом с пустыми руками, — сказал Дейл. — Но объяснения подождут. На улице метель.
Мы оставили зал на Мэри и ещё двух помощниц. Люди продолжали есть. Это почему-то было важно: даже когда семья разваливается посреди праздника, суп не должен остыть.
Виктор ждал у мотеля, в комнате с мигающей лампой и запахом дешёвого табака. Он был ниже Эмбер, с дрожащими руками и кожаной папкой на коленях.
— Ты пришла, — сказал он дочери.
— Ты украл нашу жизнь.
— Я пытался сохранить компанию.
— Ты подделал подпись Леонарда?
Виктор посмотрел на меня.
— Не совсем.
Он достал из папки копию договора. Внизу стояло имя Леонарда — неровное, с длинным хвостом последней буквы.
Я знала эту подпись. Но знала и другое: Леонард никогда не писал букву «р» так. Он всегда останавливался, поднимал ручку и ставил маленькую точку рядом, будто проверял себя.
— Это подделка, — сказала я.
Виктор опустил взгляд.
— Оригинал у нотариуса. Я думал, Эмбер добудет ваши деньги, и никто не станет проверять.
Грег схватил его за воротник.
— Ты втянул мою жену.
— Она сама подписала доверенность!
— Потому что ты сказал, что иначе посадишь её за свои долги!
Эмбер закрыла лицо руками.
Я остановила Грега.
— Отпусти.
Он разжал пальцы, но не отошёл.
Виктор достал ещё один документ.
— Есть способ всё исправить. Я подпишу признание, а вы продадите дом и закроете остаток. Вам останется немного.
— Нет, — сказала я.
— Тогда банк заберёт его.
— Не заберёт. Потому что залог оформлен по поддельной подписи.
Виктор усмехнулся.
— Вам понадобится доказать это.
— Доказывать буду не я одна.
Я достала из сумки старую металлическую коробку из-под леденцов. В ней хранились счета Леонарда, его записная книжка и несколько открыток. Я открыла блокнот на странице с образцами его подписей.
— Он оставлял записи обо всех поручительствах. Здесь нет ни слова о вашей компании.
Грег посмотрел на страницу.
— Почему ты никогда не показывала это?
— Потому что не думала, что кому-то понадобится защищать его имя после смерти.
Эмбер подняла глаза.
— Мама, я…
— Не называй меня так, пока не заслужила.
Эта фраза ударила сильнее, чем я ожидала. Эмбер отвернулась.
На рассвете мы вернулись в зал. Господин Ковальски всё ещё сидел под яблочной скатертью и ждал меня с остывшим кофе.
— Всё выяснилось? — спросил он.
— Не всё. Но главное — да.
Дейл позвонил нотариусу, которому доверял Леонард. Тот подтвердил: подпись была не его, а документ составлен с нарушениями. Банк временно остановил процедуру, пока Виктор не предоставит объяснения. Грег сам передал ему папку и сказал, что больше не будет покрывать отцовские долги жены.
Виктор попытался уговорить Эмбер уехать с ним.
— Ты моя дочь.
— Поэтому я и не позволю тебе снова спрятаться за мной.
Она осталась.
Не ради Грега. Ради того, чтобы подписать заявление и вернуть украденные документы.
Это не исправило всё. Но это было первое действие, за которое ей не пришлось просить, чтобы её похвалили.
Под утро Эмбер подошла к плите.
— Покажи, как вы делаете подливу.
— Сначала вымой руки.
Она кивнула.
Я дала ей половник. Она попробовала соус, поморщилась и добавила соли. Господин Ковальски тут же возмутился:
— Жена всегда говорила, что соли там достаточно!
Эмбер испугалась, что сделала всё неправильно.
Я взяла её руку и остановила.
— Не трогай. Пусть каждый добавляет сам.
Она посмотрела на меня.
— А если я хочу исправить всё?
— Всё нельзя исправить за одну ночь.
— Тогда что мне делать?
Я кивнула на зал, где оставались грязные тарелки, мокрые варежки и шестьдесят один пустой стул.
— Начни отсюда.
Грег стоял у главного стола. В его руке была та самая бумага с правилами.
— Мама, я тоже должен извиниться.
— Должен.
— Я прочитал их вслух, потому что испугался. Мне было проще стать посыльным, чем мужем и сыном одновременно.
— И что ты выбираешь сейчас?
Он посмотрел на Эмбер, потом на меня.
— Не выбирать человека. Выбирать честность.
Я ничего не ответила. Только забрала у него лист и сложила его вчетверо.
Не выбросила.
Такие вещи полезно хранить, чтобы помнить цену молчания.
Эмбер тем временем подошла к Элле. Девочка сидела у окна с кружкой какао.
— Я была неправа насчёт праздника, — сказала Эмбер.
— Какого?
— Насчёт бабушкиного.
Элла подумала.
— Тогда в следующий раз можно будет остаться до десерта?
Эмбер посмотрела на меня.
— Если бабушка разрешит.
Я поставила на стол блюдо с последними рулетами.
— В следующий раз сначала спросите, сколько человек придёт. Потом уже ставьте часы.
Грег улыбнулся, но быстро опустил глаза.
В полдень Виктор уехал с представителем банка, который приехал забрать документы. Эмбер осталась мыть противни. Грег чинил расшатанный стул у стены. Никто не делал вид, что семья мгновенно стала прежней.
Но никто больше не прятал бумаги под солонкой.
Перед уходом господин Ковальски снял со стола яблочную скатерть.
— Верну её тебе весной, — сказал он.
— Оставьте.
— Нет. Ей нужно снова оказаться на столе, где будут говорить громче всего.
Он передал скатерть Эмбер.
Та держала её обеими руками, словно это был не кусок ткани, а право войти в чужую память без разрешения.
— Я постираю, — сказала она.
— Сначала спроси, — ответил я.
Эмбер кивнула.
Когда все разошлись, я подошла к латунной табличке Леонарда. На ней отражался свет кухонной лампы.
Грег встал рядом.
— Он бы рассердился на меня?
— Да.
— А потом?
— Потом заставил бы тебя нарезать хлеб для всех.
Грег взял нож и вернулся к столу.
Эмбер поставила перед ним чистую доску.
— Сколько ломтиков?
Он посмотрел на меня.
— Шестьдесят два.
Я подняла брови.
— Почему шестьдесят два?
Он взглянул на Эмбер.
— Потому что один стол всё-таки должен остаться для тех, кто ещё учится просить прощения.
Эмбер взяла первый батон, и нож тихо вошёл в корку.
