ЧАСТЬ 4
Я вырвал телефон из рук Лусии.
На линии слышалось тяжёлое дыхание, скрип металлических ворот и голос Сильвии, пытавшейся не плакать.
— Габриэль, они требуют документы на детей. Говорят, что приехали от тебя.
— Закройся в доме. Не открывай никому.
— Здесь мальчики!
Связь оборвалась.
Лусия схватила меня за рукав.
— Если с ними что-нибудь случится…
— Не случится.
Я сам не верил своим словам. Но сказал их так, будто мог приказать страху отступить.
Хулиан стоял у служебной двери, бледный и злой.
— Ты думаешь, всё решишь угрозами? — спросил он.
— Нет. Я решу это тем, что ты так и не научился учитывать.
— Чем?
— Людьми, которым ты лгал.
Я позвонил Ренате.
Она ответила не сразу. На заднем плане слышались голоса гостей и звон бокалов.
— Если это насчёт помолвки, Габриэль, я уже сказала отцу, что не выйду к сцене.
— Мне нужна твоя помощь.
— После того как ты исчез с кольцом?
— Твой отец подписал документ моего отца. Он знал о детях.
На несколько секунд повисло молчание.
— Я знала, что наши семьи готовят сделку, — сказала Рената. — Но не знала, что в ней участвуют дети.
— Твой отец сейчас в поместье?
— Да.
— Попроси его приехать в ресторан. Один.
— А если я откажусь?
— Тогда Хулиан решит, что ему больше нечего терять.
Рената приехала через двадцать минут. С ней был её отец, Октавио Сальгадо, человек с безупречной белой рубашкой и лицом, которое всегда казалось выточенным из воска.
Он увидел Лусию, мальчиков и старую папку на столе.
— Габриэль, ты устроил безумие.
— Нет. Безумие устроили вы, когда решили управлять четырьмя детьми через доверенность.
Октавио перевёл взгляд на Хулиана.
— Ты сказал, что бумаги давно уничтожены.
Вот какого ответа я не ожидал.
Хулиан дёрнулся.
— Вы обещали, что после свадьбы подпись будет у меня.
Рената резко повернулась к отцу.
— Какую подпись?
Октавио промолчал.
Марта положила перед ним копию документа.
— Я сохранила оригинал. Потому что внизу стояла не только ваша подпись. Там была подпись Рамиро и печать фонда, который принадлежит детям.
Октавио схватил лист.
— Вы не понимаете, что делаете. Если эти доли станут самостоятельными, вся сеть рухнет.
— Значит, сеть и должна рухнуть, — сказал я.
Я достал из внутреннего кармана пиджака кольцо. Оно оказалось тяжёлым, холодным и совершенно чужим.
— Свадьбы не будет. А завтра я передам управление фонда независимой попечительнице. Ею будет Марта.
Лусия резко подняла голову.
— Я не смогу…
— Сможешь. Ты семь лет защищала их одна. Теперь документы будут защищать тебя.
Марта посмотрела на меня.
— Если ты подпишешь, потеряешь компании, склады и всё, что оставил отец.
— Я уже потерял шесть лет. Остальное — просто имущество.
Хулиан бросился к папке.
Но Рената встала между ним и столом.
— Отойдите от детей, — сказала она.
Он остановился.
За её спиной стоял Эмилиано и крепко держал пластикового динозавра. Его маленькие пальцы дрожали.
— Ты обещал, что никто не узнает, — прошипел Хулиан Октавио.
— Я обещал, что ты получишь управление, если Габриэль женится. Не больше.
— Ты сам привёл людей к дому Сильвии!
Рената закрыла рот ладонью.
Октавио побледнел.
Я нажал кнопку громкой связи на телефоне. На линии уже были Сильвия и человек, которому я доверял из старой бухгалтерии отца. Он подтвердил, что люди у дома ушли, когда увидели приехавшую туда независимую охрану, которую Рената вызвала раньше нас.
— Ты всё предусмотрела? — спросил я её.
— Нет. Я просто устала быть частью сделки, которую никто не объясняет.
Хулиан смотрел на неё с ненавистью.
— Ты разрушила собственную семью.
— Нет, — ответила Рената. — Я впервые отказалась разрушать чужую.
Октавио сел. Его белая рубашка смялась на животе, и вдруг он стал похож не на хозяина маршрутов, а на старика, который слишком долго держал тяжёлый чемодан.
— Рамиро хотел только сохранить дело, — сказал он.
— Он хотел сохранить власть, — ответил я. — Дело без власти переживёт его. Дети — не обязаны.
Я подписал бумаги той же ручкой, которой должен был подписать брачный договор.
Чернила легли на страницу неровно. Рука всё-таки дрогнула.
Но подпись была моей.
Хулиан не попал в тюрьму и не получил красивого наказания, которое могло бы отменить семь лет страха. Он потерял должность, доступ к счетам и право приближаться к фонду. Октавио передал маршруты независимому управляющему, потому что без фонда и складов его собственная компания больше не могла работать. Рената разорвала соглашение первой.
Через неделю я поехал в Агуаскальентес вместе с Лусией и мальчиками. Не с охраной отца. С людьми, которых выбрала Марта и которым доверяла Сильвия.
Дом оказался маленьким. Во дворе стояли четыре велосипеда, один с оторванным звонком.
Эмилиано подбежал ко мне.
— Ты теперь будешь жить с нами?
Я присел перед ним.
— Я буду приходить каждый день, когда ты захочешь.
— А когда не захочу?
— Тогда я привезу динозавру новый хвост и уйду.
Он серьёзно обдумал предложение.
— Можешь остаться до ужина.
— Договорились.
Лусия стояла у крыльца и держала в руках ту самую коричневую ленту. Она больше не перетягивала папку. Просто лежала у неё на ладони.
— Ты правда не жалеешь? — спросила она.
Я посмотрел на дом, на четыре одинаковые макушки и на красную царапину на пальце Эмилиано.
— Я жалею только о том, что так долго думал: выбор бывает один.
Она подошла ближе.
— Я не могу вернуть тебе эти годы.
— Я знаю.
— И не знаю, смогу ли снова тебе доверять.
— Я тоже знаю.
Это был не счастливый финал. Не сразу.
Счастье не появляется от одной подписи, как будто его можно вписать в договор. Доверие пришлось собирать заново: из завтраков, школьных собраний, разбитых коленей и вопросов, на которые нельзя отвечать приказом.
Я продал главный склад отца и направил деньги в фонд. Не потому, что хотел выглядеть лучше. Просто детям нужны были не обещания, а счета, которые никто не сможет использовать против них.
Марта стала попечительницей. Сильвия получила собственный дом рядом с сестрой. Рената открыла маленькую мастерскую по керамике и больше не появлялась на семейных совещаниях, где людей называли активами.
Однажды вечером Эмилиано принёс мне рисунок.
На нём были четыре мальчика, женщина, мужчина и зелёный автобус с огромными жёлтыми колёсами.
— Это наш автобус, — объяснил он. — Он едет туда, где никто никого не продаёт.
Я сглотнул.
— А кто за рулём?
Он протянул мне карандаш.
— Ты. Но мама сидит рядом и говорит, куда ехать.
Лусия усмехнулась, а потом впервые за долгое время не отвела от меня взгляда.
Я взял карандаш и дорисовал на автобусе маленькую красную царапину — такую же, как на мизинце моего сына.
Эмилиано посмотрел на рисунок и сказал:
— Папа, не забудь: сначала мы дети, а потом уже Монтесы.
