ЧАСТЬ 4
Письмо лежало на столе между стаканом с ромашками и моей ладонью.
Таня не сразу решилась его открыть.
За окном шумела железная дорога. Было раннее утро, конец июля 1965 года. В комнате пахло горячим железом печки и мокрой бумагой. Я видел, как Таня снова и снова проводит пальцем по краю конверта.
— Откроем вместе, — сказал я.
— А если после этого всё изменится?
— Всё уже изменилось.
Она разорвала конверт.
Внутри лежали письмо, фотография и копия записи из родильного дома. На фотографии была молодая женщина, очень похожая на Таню, рядом с высоким мужчиной в театральной форме.
Я узнал его не сразу.
Это был Михаил Аркадьевич Воронов.
Таня побледнела.
— Нет.
Я взял запись. В графе «отец ребёнка» стояла прочерком одна короткая линия. А ниже, в примечании, было написано: «Мать просила не сообщать фамилию мужчины, который отказался признать ребёнка».
Дверь открылась. На пороге стоял отец Тани.
— Я не знал, — произнёс он.
— Что именно? — Таня подняла глаза.
— Твоя мать сказала мне, что тот человек уехал. Я поверил. Мы поженились, когда тебе было три года. Я воспитывал тебя как родную.
— А Воронов?
Отец опустил голову.
— Он приходил вчера. Сказал, что если ты выйдешь за Георгия, он разрушит его карьеру. Потом показал письмо и заявил, что имеет право решать, с кем ты будешь.
Таня сжала фотографию так сильно, что бумага согнулась.
— Он не мой отец. Он просто человек, который бросил мою мать.
— И человек, который сейчас пытается управлять твоей жизнью, — сказал я.
Вера Андреевна приехала через час. Она принесла свежую газету и стенограмму заседания художественного совета. В ней было указано, что Воронов требовал исключить меня из спектакля, но главный режиссёр отказался. Кроме того, Вера Андреевна успела передать комиссии копии всех документов.
— Он больше не сможет спрятать свои подписи, — сказала она.
— А если сможет? — спросила Таня.
— Тогда мы будем говорить громче.
В тот же день началась паника. Воронов звонил директору, требовал уничтожить бумаги, потом приехал к театру и пытался забрать из архива старые протоколы. Архивариус отказалась открыть шкаф.
— У меня приказ начальства, — сказал он.
— А у меня совесть, — ответила она.
К вечеру главный режиссёр созвал экстренное собрание. В маленьком кабинете пахло табаком и пылью от занавесов. На столе стоял магнитофон, который Вера Андреевна принесла из редакции.
— Я записала ваш разговор вчера, — сказала она Воронову.
Он резко повернулся.
— Вы не имели права.
— А вы не имели права шантажировать актёра и вмешиваться в жизнь собственной дочери.
Магнитофон зашипел, и в комнате прозвучал голос Воронова:
— Вы знаете своё место. Откажитесь от роли, и я оставлю вашу семью в покое.
Он сам услышал эти слова со стороны.
Несколько секунд никто не двигался.
Потом Воронов сел.
— Это вырвано из контекста.
— Какого? — спросил главный режиссёр. — В контексте вы угрожаете человеку, которого когда-то не пустили в театр по причине, которую сами же придумали.
На следующий день его отстранили от должности. Документы передали в прокуратуру, а театру вернули финансирование после вмешательства министерской комиссии. Воронов пытался представить всё личной местью, но подписи, письма и запись говорили сами за себя.
Через неделю он пришёл к нам.
Мы сидели в той же комнате. На стене висел мой клетчатый пиджак, который Таня всё-таки решила зашить. На столе лежал билет с золотой каймой.
— Я хочу поговорить с дочерью, — сказал Воронов.
Таня не поднялась.
— Говорите.
— Я ошибся.
— Вы не ошиблись один раз. Вы годами выбирали удобство.
Он посмотрел на меня.
— Вы разрушили мою жизнь.
— Нет, — ответил я. — Я просто перестал позволять вам разрушать мою.
Таня долго молчала.
— Я не буду называть вас отцом. Но и мстить вам не стану. Живите с тем, что сделали.
Воронов ушёл.
После этого жизнь не стала сказкой. Денег по-прежнему не хватало. Мы иногда ужинали одной картошкой, а зимой Таня подкладывала газету под оконную раму, чтобы не дуло. Но теперь страх больше не сидел между нами за столом.
Через три месяца моя роль вышла на сцену. Вечером премьеры зал был полон. Я стоял за кулисами и держал в руке билет с золотой каймой. Он совсем стёрся по краям, но надпись на обороте ещё читалась: «Когда-нибудь я сыграю короля Лира».
Я не сыграл Лира в тот вечер.
Я сыграл человека, который слишком долго молчал, а потом всё-таки заговорил своим голосом.
После спектакля главный режиссёр пожал мне руку.
— Вы поняли, что сцена теперь ваша?
— Нет, — сказал я. — Сцена никогда не бывает чьей-то. Её каждый вечер нужно заслуживать.
Вера Андреевна засмеялась и подарила Тане новую брошь в виде театральной маски. Таня приколола её к платью и сказала, что теперь у нас есть настоящая семейная реликвия.
Прошло несколько месяцев. Мы переехали в комнату побольше, возле тихого переулка. У нас появился письменный стол, две полки для книг и маленький радиоприёмник. Таня начала готовиться к новой роли, а я каждый вечер записывал в тетрадь услышанные на улице голоса.
Первый снег выпал в ноябре.
Мы стояли у окна, и Таня держала на руках нашу маленькую дочь, родившуюся весной следующего года. Девочка сонно разглядывала белый двор.
— Как её назовём? — спросила Таня.
— Вера.
— В честь Ланской?
— В честь того, что иногда человек верит в тебя раньше, чем ты сам.
Таня улыбнулась.
Через несколько недель пришло письмо от Воронова. В нём было всего несколько строк: он просил разрешения увидеть Таню и предлагал помочь нам деньгами.
Я не стал рвать письмо. Просто положил его на край стола и спросил:
— Ты хочешь ответить?
Таня посмотрела на дочь.
— Нет.
Я написал сам: «Мы не держим на вас зла. Но возвращаться к прежней жизни не будем. Прошу больше нам не писать».
Потом запечатал письмо и отнёс его на почту.
Вечером мы вернулись домой. На полу лежал рисунок, который Таня сделала для дочери: сцена, занавес и маленький человек под ярким светом. Рядом стояла моя старая театральная сумка, а в её боковом кармане — билет с золотой каймой.
Я достал его, разгладил большим пальцем и снова прочитал надпись.
Теперь она больше не была обещанием.
Она стала началом.
Я выключил свет, а за окном медленно падал снег.
И впервые мне не нужно было никому доказывать, что я достоин сцены.
Пропустили начало?
