ЧАСТЬ 4

Я сначала решил, что ослышался.

— Завтрашним?

Следователь кивнул.

— Документ датирован двадцать первым июня. Сегодня двадцатое.

Рэйчел медленно поднялась со стула.

— Где он?

— В сейфе вашей семейной фирмы. Охрана передала его нашим сотрудникам.

У меня пересохло во рту. Я посмотрел на браслет, лежавший возле подушки. Бумажная лента окончательно размокла, но золотая надпись ещё держалась: «Даниил, ты дошёл».

В эту секунду телефон отца снова зазвонил.

Я не хотел отвечать.

Но Рэйчел включила громкую связь.

— Даниил, — голос отца был хриплым, — немедленно скажи им, что всё это недоразумение.

— Какой документ датирован завтрашним числом?

На другом конце повисла тишина.

— Я не знаю.

— Ты только что сказал, что всё недоразумение.

— Послушай меня. Ты не понимаешь, что делаешь. Если начнётся проверка, фирма рухнет.

— Она рухнула не из-за меня.

— Ты мой сын!

Я закрыл глаза.

Эту фразу отец произносил всю жизнь, когда хотел превратить мою жалость в обязанность.

— Именно поэтому я три дня ждал тебя в больнице, — сказал я. — А ты был в Париже.

— Мы собирались приехать.

— Но не приехали.

— Ава сказала, что ты справишься.

Я услышал, как мать плачет где-то рядом.

— Папа, кто подписал документ?

Он не ответил.

Рэйчел достала из папки распечатку.

— Скажите ему, что договор о передаче мастерской был подготовлен заранее. До вашего выпускного. До того, как банк направил запрос.

— Даниил, — отец заговорил быстрее, — если ты сейчас откажешься от претензий, мы вернём всё. Я обещаю.

— Вы уже обещали приехать.

Он замолчал.

Следователь попросил телефон. Я передал его, и разговор продолжился уже официально.

Через двадцать минут у двери палаты появились сотрудники, которые приехали из фирмы. На стол легли оригинал договора, изменённая доверенность и документ с завтрашней датой. В нём говорилось, что я якобы добровольно передаю не только мастерскую, но и право распоряжаться всеми средствами, полученными от её продажи.

Моя подпись была подделана ещё раз.

Но на этот раз под ней стояла дата, которой не существовало.

— Они даже не проверили календарь, — тихо сказала Рэйчел.

Я чувствовал не злость.

Только усталость.

На следующий день меня выписали. Рэйчел настояла, чтобы я не ехал домой и не оставался один. Мы сняли небольшую комнату у её знакомой недалеко от центра.

Отец звонил всю ночь.

Сначала он требовал.

Потом просил.

К утру его адвокат прислал письмо с предложением «семейного урегулирования».

Рэйчел прочитала его и положила на стол.

— Они хотят, чтобы вы подписали отказ от претензий в обмен на возвращение мастерской.

— А кредит?

— Они оставляют его на вас.

Я покачал головой.

— Тогда это не урегулирование.

— Нет. Это последняя попытка напугать вас.

Через неделю состоялась очная встреча в кабинете следователя. Отец сидел напротив меня в той же рубашке, что была на фотографии из Парижа. Только теперь воротник был помят, а руки дрожали.

Ава сидела рядом с ним.

Мать пришла одна и всё время держала в пальцах салфетку.

Следователь включил запись.

Из динамика раздался голос Авы:

— Он усталый, растерянный, подпишет всё, лишь бы от него отстали.

Я увидел, как Ава побледнела.

Отец медленно поднял голову.

— Ты сказала, что всё будет законно.

— Я не думала, что нас будут записывать.

— Я спрашиваю не об этом.

Он впервые услышал себя со стороны. Услышал, как сам обсуждал мой дом, мою подпись и мою беспомощность.

— Ты обещала, что Даниил не узнает, — прошептал отец.

— А ты согласился.

— Потому что ты сказала, что банк заберёт всё!

— Банк забрал бы всё из-за твоего кредита!

Мать закрыла лицо руками.

Я сидел неподвижно. Внутри было пусто, словно из меня вынули не сердце, а целую комнату.

Следователь объявил, что дело передаётся в суд, а документы о кредите признаются предметом проверки. До решения суда с меня сняли все требования банка. Мастерскую заморозили, перевод на Аву отменили.

Отец попытался встретиться со мной на парковке.

— Даниил, не делай этого, — сказал он. — Мы всё исправим.

— Вы уже всё исправили без меня.

— Я могу продать фирму.

— Продай.

— Тогда у нас ничего не останется.

Я посмотрел на него.

— У меня тоже ничего не осталось, когда я лежал в больнице и видел вашу фотографию.

Он отвёл глаза.

Через два месяца суд признал подписи поддельными, а перевод мастерской незаконным. Банк отказался взыскивать с меня кредит. Отца приговорили к условному сроку и обязали возместить ущерб, потому что он сотрудничал со следствием. Ава получила отдельное наказание за подделку документов и давление на нотариуса. Мама не стала обвиняемой: она дала показания и вернула мне все бумаги, которые хранила дома.

Я не праздновал.

Просто однажды утром приехал в мастерскую один.

Дверь открылась с тихим скрипом. Внутри пахло сухим деревом, пылью и лавандой. Бабушка всегда держала в ящике маленькие полотняные мешочки с лавандой, чтобы дерево не отсыревало.

На стене осталась фотография, где мы стояли втроём ещё до того, как отец начал говорить о долгах. Рядом пустовал гвоздь. С него сняли бабушкины ключи.

Я нашёл их в коробке под верстаком.

На связке висела круглая медная бирка с выцарапанной буквой «М». Бабушка говорила, что это первая вещь, которую дед сделал своими руками.

Я положил ключи в карман и впервые за много месяцев почувствовал не страх, а вес собственного решения.

Прошло пять месяцев.

Я переехал в другой район и устроился реставратором мебели в маленькую мастерскую у реки. По утрам открывал ставни, варил крепкий кофе и записывал заказы в толстую тетрадь с коричневой обложкой.

По вечерам ко мне приходил мой друг Кирилл. Он помогал чинить старые стулья и никогда не спрашивал, почему я молчу.

Однажды мы сидели на крыльце, а первый снег ложился на перила.

— Ты скучаешь по ним? — спросил он.

Я долго смотрел на белые хлопья.

— Иногда. Но это не значит, что я должен вернуться.

— А если они изменятся?

— Тогда это будет их жизнь. Не моя обязанность.

На следующий день я отвёз в мастерскую несколько вещей из квартиры. Среди них был выпускной браслет. Бумага стала жёлтой, надпись почти стёрлась, но я прикрепил его к деревянной полке рядом с медными ключами.

Там он выглядел не как напоминание о предательстве.

А как доказательство того, что я действительно дошёл.

Через неделю пришло сообщение от Авы.

«Я уезжаю. Пожалуйста, поговори со мной хотя бы один раз. Я знаю, что всё испортила».

Я прочитал его утром, когда в мастерской пахло свежими опилками.

Ответил не сразу.

«Я не буду возвращаться в ту жизнь. Береги себя».

Она написала ещё дважды.

Я больше не открывал сообщения.

В декабре отец прислал письмо без просьб и угроз. Только одна фраза: «Теперь я понимаю, почему ты не приехал тогда домой».

Я сложил письмо в ящик, не порвав его.

Прощение не обязано означать возвращение.