ЧАСТЬ 4
— Что ещё там указано? — спросил я.
В трубке зашуршала одежда. Мужчина тяжело дышал, словно говорил на ходу.
— Моё имя — Эдвард Пирс. Я был консультантом в центре Кентукки. В тот день я видел, как вы смотрели на стенд с архивными переводами животных.
— Я вас не помню.
— Вы и не должны. Но я помню вас. Вы спросили у нашей сотрудницы, передавались ли старые медицинские карточки вместе с животными. Она ответила, что некоторые документы потерялись при переезде.
Я взглянул на Наоми.
— При чём здесь Мара?
— При том, что её карточка была среди потерянных, — сказал Эдвард. — Но неделю назад я нашёл копию в старом шкафу.
Рэйчел медленно закрыла дверь в коридор.
— Почему вы звоните сейчас?
— Потому что после вашего ухода директор приказал уничтожить архив. Я забрал одну папку.
В комнате стало тесно от чужого дыхания в телефонной трубке.
— Что в ней? — спросил я.
— Запись о перемещении Мары. И письмо вашего бывшего руководителя Томаса Рида.
Имя ударило сильнее, чем я ожидал. Томас умер восемь лет назад. Я не вспоминал его голос, но помнил его руки: широкие, вечно испачканные землёй, с коротким ногтем на большом пальце.
— Какое письмо?
— Он написал, что Мара должна попасть именно сюда. Не потому, что это был ближайший заповедник. Он выбрал это место после разговора с вами.
Я сел.
— С каким разговором?
Эдвард перевернул страницы.
— В письме сказано: «Сэмюэл однажды понял, что Мара не обязана отвечать на его зов. Если он когда-нибудь спросит, где она, не устраивайте ему встречу. Дайте ей возможность выбрать, даже если выбором будет отсутствие».
Я смотрел на стекло. За ним Мара медленно снимала листья с ветки.
Тридцать лет я думал, что просто потерял её. Оказалось, Томас следил за её переводами и просил каждый новый центр не устраивать для меня особого доступа.
— Почему? — спросил я.
— Он боялся, что вы вернётесь не к Маре, а к своему прошлому, — ответила Наоми. — И боялся, что сотрудники уступят вам из уважения к вашей работе.
— Он решил за нас обоих.
— Да, — сказала Рэйчел. — И всё же оставил ей право отказаться.
Я не знал, злиться мне или плакать. В кармане лежала старая фотография, на которой моя поднятая ладонь казалась теперь не приветствием, а приказом.
— Передайте папку сюда, — сказала Наоми.
— Уже передал курьеру, — ответил Эдвард. — Но есть ещё одна вещь.
— Какая?
— В старой карточке отмечено, что Мара реагировала на один звук. Не на имя. На скрежет металлической застёжки на вашей рабочей сумке.
Я опустил взгляд на свою дорожную сумку. На ремне действительно висела старая латунная застёжка. Я снял её перед стеклом, потому что правила запрещали личные предметы. Тридцать лет назад такая же застёжка звенела каждый раз, когда я закрывал кормовой шкаф.
Рэйчел сказала:
— Вы не обязаны проверять это.
Я посмотрел на Мару.
— Именно поэтому я не буду.
Эдвард замолчал в трубке.
Я попросил Рэйчел передать ему адрес заповедника и поблагодарил за звонок. Затем вернулся к стеклу один.
Мара сидела на платформе. Между нами оставалось прозрачное препятствие, но впервые оно не казалось тюрьмой. Оно защищало её выбор.
— Мара, — сказал я. — Я уезжаю сегодня. Ничего не нужно делать.
Она продолжила перебирать соломинки.
Я развернулся.
За спиной послышался короткий стук.
Я остановился, но не сразу повернулся. Потом увидел: Мара коснулась стекла костяшками пальцев. Один раз.
Я поднял ладонь, не приближаясь.
— Спасибо.
Она убрала руку и взяла оставленную ветку.
В тот же день курьер привёз папку. В ней лежали письмо Томаса, копия медицинской карточки и маленькая схема старого вольера. На обороте Томас написал: «Если Сэмюэл спросит, не отвечайте за Мару. Ответ должен быть её».
Я попросил Рэйчел сохранить письмо в архиве рядом с карточкой. Фотографию отдал заповеднику, но не попросил вывесить её. Она должна была остаться свидетельством моей жизни, а не приглашением для чужого взгляда.
На станции я успел к поезду. В вагоне рядом со мной сидела девочка с пластиковой игрушечной обезьяной. Она несколько раз заставляла её стучать по столику, пока мать не попросила прекратить.
Я достал из кармана латунную застёжку и положил её на ладонь.
Девочка посмотрела на неё.
— Это от клетки? — спросила она.
— Нет, — ответил я. — Это от двери, которую нельзя открывать без разрешения.
Я убрал застёжку обратно.
А в заповеднике Мара оставила ветку у стекла, где утром стоял я.
Пропустили начало?
