ЧАСТЬ 4
— Какой квартиры? — спросил я.
В гостиной никто не шевельнулся.
Даже автобус за окном уже уехал, оставив после себя только влажный шорох шин.
— Той, в которой вы живёте, — ответил Андрей. — Она принадлежит моему холдингу. Я дал её Хлое на время, пока она выполняла условия соглашения.
Хлоя выпрямилась.
— Папа, ты не можешь просто продать её.
— Могу. И собирался сделать это через две недели.
— Почему?
— Потому что понял: ты не строишь жизнь. Ты арендуешь чужую стабильность и называешь это отношениями.
Елена Сергеевна резко поставила ладонь на стол.
— Андрей, не устраивай воспитательный спектакль.
— Спектакль устроила ты, подписав бумаги за дочь.
Я посмотрел на Хлою.
— Ты знала, что квартира не твоя?
Она не ответила сразу.
Этого было достаточно.
— Я знала, что она оформлена на компанию, — сказала она. — Но отец обещал передать её мне, если я выполню условие.
— А условие было влюбиться?
— Нет. Показать, что я способна на устойчивую семейную жизнь.
— И ты решила, что я подхожу для отчёта.
Она вздрогнула.
— Вначале ты не был отчётом.
Андрей продолжал говорить в телефон:
— Марк, я понимаю, что это не ваша война. Но вы должны забрать вещи до конца недели.
— А Хлоя?
— Она тоже.
— Вы хотите, чтобы мы оба оказались на улице?
— Я хочу, чтобы моя дочь впервые оплатила последствия своих решений. Но вы ни в чём передо мной не провинились.
Я услышал в его голосе усталость, а не злость.
— Тогда пришлите мне копию всех документов, — сказал я. — И не продавайте квартиру до тех пор, пока не разберёмся с вложениями.
На другом конце наступила пауза.
— Вы уверены, что хотите в это ввязываться?
— Я два года вкладывал сюда деньги. И не собираюсь уходить, оставив всё человеку, который считает, что я просто был удобным приложением к её жизни.
— Хорошо. Утром увидимся.
Звонок закончился.
Хлоя села на край дивана.
— Ты защищаешь квартиру, а не меня.
— Я защищаю то, за что платил.
— А если я скажу, что не хочу уезжать?
— Тогда впервые скажи это не намёком и не проверкой.
Она подняла глаза.
— Я не хочу уезжать. Не потому, что мне нужна квартира. Я боюсь остаться без человека, который знал, как я пью кофе, какой рукой держу руль и что делаю, когда мне страшно.
— Ты не боялась потерять меня, пока превращала нашу жизнь в доказательство для отца.
— Боялась. Поэтому и толкнула тебя первой.
Эти слова попали точнее, чем обвинения.
Я сел напротив.
— Любовь не должна быть испытанием, которое человек обязан угадать.
— Я знаю.
— Нет. Пока только говоришь.
Утром мы встретились с Андреем в небольшой переговорной на первом этаже холдинга. На столе стоял стеклянный кувшин с водой и лежала толстая папка. Андрей был в безупречном костюме, но воротник рубашки оказался смятым, будто он провёл бессонную ночь.
Елена Сергеевна тоже пришла.
— Я хочу начать с извинений, — сказал Андрей.
— За квартиру или за то, что ваша дочь использовала наши отношения?
— За то, что создал систему, в которой она решила: любовь можно доказать документами.
Хлоя посмотрела на него.
— Ты заставил меня выбирать между компанией и личной жизнью.
— Я заставил тебя отвечать за компанию. Но твоя мать решила, что проще подделать бумаги.
Елена Сергеевна вскочила.
— Я спасала то, что построила сама!
— Ты спасала кресло, — ответил Андрей. — И теперь лишаешься его.
Он положил перед ней ещё один лист.
— Совет директоров получил заключение нотариуса. Ты больше не управляешь семейным фондом.
Елена Сергеевна побледнела.
— Ты не посмеешь.
— Уже подписал.
Это было неожиданным поворотом даже для меня. Я думал, что Андрей хочет наказать Хлою, но он убирал из системы человека, который научил её жить чужими подписями.
Хлоя тихо спросила:
— А что будет со мной?
— Компания останется за тобой, если ты откажешься от доли матери и пройдёшь годовой испытательный срок. Без фиктивных отношений. Без отчётов о личной жизни. Только работа и ответственность.
Она взглянула на меня.
— А квартира?
Андрей перевёл взгляд на меня.
— Я готов продать её Марку по цене вложений. Не рыночной.
Хлоя резко вдохнула.
— Но тогда я должна съехать.
— Да, — сказал Андрей. — И это решение впервые будет не моим.
Мы вышли на улицу втроём. У входа пахло мокрым камнем и кофе из автомата.
— Марк, — сказала Хлоя, — я понимаю, если ты больше не хочешь меня видеть.
— Я буду видеть тебя. Мы работаем в одном городе, а твой отец уже знает мой номер.
Она почти улыбнулась.
— Это не то, что я имела в виду.
— Я знаю.
Она достала из сумки мой брелок-маяк и положила его мне на ладонь.
— Я хранила его, потому что думала: если ты когда-нибудь уйдёшь, у меня останется хоть что-то твоё.
— У тебя осталось больше, чем брелок. Осталась возможность перестать играть.
— А у нас есть возможность начать честно?
Я сжал металл в пальцах. Маленький маяк был тёплым от её руки.
— Не сегодня. Сегодня ты подпишешь документы, заберёшь свои вещи и найдёшь жильё, которое не выдано за правильную картинку.
Она кивнула.
— А потом?
— Потом ты позвонишь мне не потому, что тебе страшно потерять квартиру.
— А если я позвоню потому, что соскучилась?
— Тогда я выслушаю.
Это не было обещанием вернуться.
Но и окончательным прощанием тоже не было.
Через два дня Хлоя пришла в мою квартиру с коробками. Мы не ссорились. Она сама составила список расходов и перевела половину суммы за общие покупки, ремонт и последние счета. В конце списка отдельно написала: «За все услуги, которые я считала само собой разумеющимися, денег не существует. Но я помню».
Я не стал исправлять эту строку.
Она забрала свою чашку — ту самую, что разбилась, — потому что Вика нашла у неё на дне запасной осколок, который можно было вклеить. Хлоя сказала, что хочет восстановить её сама.
Перед уходом она остановилась у кухни.
— Кофе теперь варишь только себе?
— Пока да.
— Можно попросить одну чашку?
Я посмотрел на часы.
— Можно. Но приготовишь сама.
Она включила кофемашину, перепутала кнопку, и горькая струя пролилась на стол.
Хлоя зажмурилась.
— Я всё делаю неправильно.
— Не всё. Просто раньше за тебя делали слишком много.
Она вытерла стол, не споря.
Потом налила две чашки.
Одну поставила передо мной.
Другую оставила себе.
На блюдце рядом с моей чашкой лежал серебряный маяк.
Хлоя взяла его, подняла глаза и спросила:
— Марк, если я снова попробую говорить прямо, ты останешься и дослушаешь?
Я коснулся пальцами холодного металла.
— Дослушаю.
За окном снова зашумел автобус, но теперь я различил в его гуле не тревогу, а обычный городской ритм.
Хлоя отпила кофе, поморщилась и тихо сказала:
— Значит, начну с правды: я люблю тебя. Но больше не хочу, чтобы любовь была моей страховкой.
Маяк на блюдце поймал свет и блеснул между нами.
