ЧАСТЬ 4

— Потому что Сара оставила там не только это письмо. И если её слова подтвердятся, Виктор потеряет право даже приближаться к Эмме…

Маркус не успел договорить. В кармане Роуз зазвонил телефон.

Она посмотрела на экран и стала белее снега за окном.

— Это клиника.

— Ответь, — сказал Маркус.

Роуз прижала телефон к уху.

Несколько секунд она молчала, потом включила громкую связь.

— Миссис Ричардсон? — спросил женский голос. — Мы нашли архивную запись, которую вы запрашивали. Но есть проблема. Доктор, подписавший заключение, сегодня утром попал в аварию. Он в сознании, однако говорить может недолго.

— О каком заключении речь? — спросил Маркус.

— О медицинском отчёте Сары Лейн. Она обращалась к нам за два дня до смерти. В отчёте указано, что на её руках были следы удерживания, а на шее — свежие повреждения. Также она оставила заявление, что опасается за жизнь дочери.

У Виктора исчезла самоуверенность.

— Это невозможно, — сказал он.

Женщина на другом конце услышала его голос.

— Виктор Лейн? Тогда я должна сообщить, что копия заявления уже передана в службу защиты детей и в окружную прокуратуру.

Виктор бросился к двери.

Медведь шагнул в сторону и перекрыл проход.

— Мы никуда не торопимся.

— Вы не имеете права меня удерживать.

— Никто тебя не удерживает, — ответил Айрон Майк. — Просто дверь сегодня открывается не в твою пользу.

Я стояла у стены и не могла отвести взгляд от Маркуса. Он держал письмо Сары обеими руками. Бумага дрожала.

— Почему она не позвонила мне? — спросил он.

Роуз посмотрела на него.

— Звонила.

— Я не знал.

— Ты сменил номер.

— Я оставил его в клубе.

— Она приходила к тебе.

— Когда?

— В день, когда умер твой брат. Ты был в дороге.

Маркус прикрыл глаза.

— Почему ты не сказала, что у неё ребёнок?

— Потому что ты тогда пил и дрался с каждым, кто напоминал тебе о семье. Сара не хотела, чтобы Эмма росла рядом с человеком, который сам не мог удержаться на ногах.

Эти слова не звучали жестоко. От этого они причиняли ещё больше боли.

Маркус опустил голову.

— Она была права.

Я подошла к нему и вложила в его ладонь пластиковый стетоскоп из розовой сумки.

— Но ты можешь научиться.

Он посмотрел на игрушку, потом на меня.

— Я уже опоздал на семь лет.

— Тогда не опаздывай завтра.

Виктор резко рассмеялся.

— Вы правда думаете, что несколько байкеров и старое письмо смогут забрать у меня дочь?

— Нет, — сказал Маркус. — Я думаю, что твои собственные поступки уже сделали это.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Знаю достаточно. Ты пришёл не за Эммой.

Виктор замер.

Маркус указал на папку в его руке.

— На ней логотип строительной фирмы. Ты не хотел забрать ребёнка. Ты хотел получить дом Роуз. Он стоит на земле, которую город собирается выкупить под новую трассу. Если Эмма останется у бабушки, сделка сорвётся. Если ты станешь её опекуном, дом перейдёт под твой контроль.

Роуз подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел этот знак на его машине возле муниципального здания. Медведь проверил фирму, пока мы ехали сюда.

Виктор отступил.

— Это совпадение.

Айрон Майк положил на стол пачку распечаток.

— Тогда объясни, почему твоя фирма уже подала заявление на выкуп дома от имени временного опекуна.

Роуз закрыла рот ладонью.

Я смотрела на Виктора и понимала, что именно он видел во мне всё это время: не дочь, не ребёнка, а подпись на документе.

— Ты хотел мой дом? — спросила я.

Он отвернулся.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю, что ты не пришёл за мной.

Эта фраза сломала его сильнее любого крика. Он дёрнулся к папке, но Роуз успела схватить её первой. Документы рассыпались по полу. Между ними лежал договор, где напротив имени Эммы стояла чужая подпись.

Моя подпись.

Неровная, детская, подделанная.

Маркус опустился рядом со мной, забыв о боли в ноге.

— Смотри на меня, Эмма.

Я посмотрела.

— Что теперь будет?

— Ты останешься с Роуз.

— А ты?

Он не ответил сразу. На его лице было то выражение, которое бывает у людей, стоящих перед решением, от которого нельзя спрятаться.

— Я буду рядом. Не врываться. Не обещать того, чего не смогу выполнить. Просто рядом.

— Как дедушка?

Он сглотнул.

— Если ты позволишь.

Я кивнула.

В этот момент зазвонил телефон Медведя. Он выслушал сообщение и протянул аппарат Маркусу.

— Врач из клиники успел подтвердить заявление Сары. Служба защиты детей уже выехала.

Виктор попытался пройти к выходу, но на крыльце его встретили двое сотрудников службы и женщина из клиники. Они не кричали и не размахивали бумагами. Просто попросили его отойти от меня.

Он посмотрел на Маркуса.

— Ты отнял у меня всё.

— Нет, — ответил Маркус. — Это ты превратил дочь в пункт договора.

Виктор бросил взгляд на Роуз.

— Она никогда не простит тебя за то, что ты скрывала её от семьи.

Роуз выпрямилась.

— Возможно. Но сегодня я впервые сказала ей правду.

— И этого достаточно?

— Нет. Поэтому я буду отвечать за остальное каждый день.

Виктор ушёл вместе с сотрудниками. На снегу остались глубокие следы его дорогих ботинок, быстро занесённые ветром.

Маркус провёл в больнице ещё две недели. Ему поставили металлическую пластину в ноге, а клуб каждый день привозил еду для Роуз и новые батарейки для генератора. Но деньги Маркус больше не предлагал. Он понял, что Роуз принимала не помощь, а уважение к её выбору.

В день, когда его выписали, он пришёл к нам не с цветами и не с подарками. В руках у него была маленькая деревянная коробка.

Он поставил её передо мной.

Внутри лежала фотография Сары, аккуратно вырезанная из старого альбома, и медная бирка с номером мотоцикла.

— Мама хотела, чтобы ты это получила, — сказал Маркус. — Она оставила бирку у меня ещё до того, как родилась.

Я провела пальцем по тёплому металлу.

— Почему ты не отдавал её раньше?

— Потому что не знал, кому.

Роуз стояла у плиты и тихо плакала, делая вид, что режет хлеб.

Я посмотрела на фотографию.

— Она на меня похожа?

Маркус улыбнулся.

— Ты щуришь левый глаз, когда сердишься.

— А она сердилась часто?

— Только когда была права.

— Значит, часто.

Маркус рассмеялся, и этот смех оказался совсем не похож на голос человека с нашивками, из-за которого люди переходили на другую сторону улицы. В нём было что-то домашнее и неловкое.

Через несколько дней он пришёл в школу. Все дети замолчали, когда у ворот остановился его мотоцикл. Маркус медленно снял шлем, опираясь на трость.

— Это твой дедушка? — спросила моя одноклассница Лена.

Я посмотрела на его куртку с черепом и крыльями.

— Да.

— Он страшный.

Маркус услышал и наклонился ко мне.

— Она права.

— Только до тех пор, пока не увидит твою розовую медицинскую сумку, — ответила я.

Он поднял сумку, которую я специально дала ему подержать.

— Я теперь главный помощник врача.

— Ты ничего не умеешь.

— Зато умею лежать на снегу.

— Это ты уже доказал.

Мы засмеялись прямо у школьных ворот. Маркус не пытался стать прежним человеком и не делал вид, что семь пропущенных лет исчезли. Он приходил, когда обещал, слушал, когда я говорила, и каждый раз спрашивал разрешения, прежде чем обнять меня.

Роуз сохранила дом. Договор Виктора признали поддельным, а землю выкупили у неё по честной цене только после независимой проверки. Он потерял фирму, потому что партнёры узнали, как именно он собирался получить участок. Но самое тяжёлое для него произошло не в кабинете чиновника.

Он потерял право называться отцом в глазах Эммы.

Я не ходила на его разбирательство. Мне хватило одного раза, когда он смотрел на меня как на имущество.

Зато я была рядом с Маркусом, когда он забрал из старого гаража вещи Сары. Среди них нашёлся потрёпанный блокнот. На последней странице Сара написала всего одну строку: «Если Эмма когда-нибудь встретит его, пусть сначала спросит, умеет ли он оставаться».

Маркус перечитал её и долго не двигался.

— Я не умею, — сказал он.

— Тогда учись.

Он положил блокнот в карман.

На следующий день клуб приехал к нашему дому. Медведь привёз новую лопату, Айрон Майк — деревянный пандус для Маркуса, а остальные установили возле крыльца яркий металлический знак: маленькое сердце, зажатое между крыльями.

— Это обязательно? — спросила я.

— Обязательно, — ответил Медведь. — Все должны знать, чей это двор.

— Мой?

Маркус посмотрел на меня.

— Твой.

Я подняла его розовую медицинскую сумку и повесила на крючок возле двери клуба. Под ней прибили табличку с моим именем.

ЭММА РИЧАРДСОН.

Маркус провёл пальцами по буквам, будто проверял, настоящие ли они.

— Утром ты спасла одного байкера, — сказал он.

— Я просто не хотела, чтобы ты замёрз.

— А теперь вся наша братия знает твоё имя.

— Тогда пусть запомнят ещё кое-что.