ЧАСТЬ 4
…— В больнице ваш брат, — сказала медсестра. — Он представился опекуном детей.
Я остановился посреди лестницы.
— У него нет таких прав.
— Он показал нотариальную доверенность от вашей жены.
Елена вырвала у меня телефон.
— Лоусон, слушайте. Нельзя ехать туда без плана. Если он понял, что документы нашли, дети станут для него заложниками.
— Мои дети уже там.
— И именно поэтому он уверен, что вы приедете вслепую.
Прескотт стоял у стены, руки уже были скованы пластиковыми стяжками. Один из охранников держал его пистолет. Йейтс сидел на ступеньке, прижимая ладонь к груди.
— Где мой брат? — спросил Прескотт.
— В больнице, — ответила Елена.
Он закрыл глаза.
— Тогда всё кончено.
— Нет, — сказал Йейтс. — Он не знает о последнем листе.
Я посмотрел на него.
— О каком листе?
Йейтс достал из внутреннего кармана сложенную салфетку. На ней были записаны числа и адрес старого склада у реки.
— Оригинальный результат генетического анализа. Я спрятал его перед тем, как брат приказал уничтожить архив. Женевьева знала, что я трус, но надеялась, что однажды страх закончится.
— Почему вы молчали шесть лет?
— Потому что у меня был сын. Они угрожали ему. Потом он умер, и я понял, что сохранил жизнь только своему страху.
Елена смотрела на него без жалости.
— Вы могли спасти детей раньше.
— Знаю.
Мы поехали в больницу на двух машинах. Город был забит вечерними пробками, сирены отражались в мокром асфальте, а я каждую секунду видел лицо Блайт, когда она спрашивала, можно ли уйти вместе с братом.
В палате у детей стоял незнакомый мужчина. Высокий, в дорогом пальто, с гладкими седыми волосами. Он держал в руках папку и улыбался так, будто пришёл подписать деловую сделку.
— Лоусон, — сказал он. — Ты всё-таки приехал.
— Отойди от кроватей.
— Твои дети умирают из-за твоего упрямства. Я могу перевести их в частную клинику.
— После того как ты шесть лет заставлял их получать яд?
Его улыбка исчезла.
— Осторожнее.
Елена вошла следом и положила на стол копию договора Женевьевы.
— Вы уже не можете распоряжаться их лечением. Женевьева передала медицинские решения независимому фонду, если вы или Лоусон окажетесь под угрозой.
Мужчина рассмеялся.
— Бумага без подписи нотариуса ничего не стоит.
— Подпись есть, — сказал я. — И нотариус готов подтвердить её лично.
Он шагнул к кнопке вызова.
— Йейтс всё равно скажет, что вы подделали документы.
— Йейтс уже сказал обратное.
Елена включила громкую связь. Доктор стоял в коридоре, рядом с двумя сотрудниками службы безопасности.
— Я подтверждаю, — произнёс он. — Диагноз был изменён по приказу владельца клиники. Лечение близнецов было заведомо несовместимо с их настоящим заболеванием.
Мужчина побледнел.
— Ты понимаешь, что делаешь?
— Да, — ответил Йейтс. — Впервые за много лет.
Блайт за стеклом зашевелилась. Я вошёл к ней, вымыл руки и сел рядом. Она открыла глаза, но голос был едва слышен.
— Папа, тот человек сказал, что мама не хотела нас видеть.
Я почувствовал, как внутри поднимается ярость, но заставил себя говорить спокойно.
— Мама нашла способ защитить вас. Она отдала Елене свой медальон и попросила привести её ко мне.
— Елена добрая?
— Да.
— Тогда пусть останется.
Я посмотрел на Елену через стекло. Она стояла, прижимая к груди красную бирку от банковской ячейки. Женевьева выбрала её не случайно: Елена знала правду, но не имела ни денег, ни власти, чтобы донести её до меня.
В ту ночь лечение остановили. Новая схема могла спасти детей, но первые дни были опасными. Джона перенёс процедуру тяжело. Блайт впала в лихорадку, и я не отходил от её кровати, пока врачи вводили препарат каплями.
Утром приехали представители фонда, нотариус и сотрудники финансового отдела компании. Не полиция как в дешёвом рассказе, а люди, которым я доверил проверку счетов. Они нашли переводы от клиники, поддельные отчёты и платежи на счета Прескотта и его брата. Но самое страшное обнаружилось в сейфе самого Прескотта.
Там лежала не только переписка с клиникой.
Там был второй медальон Женевьевы — сломанный, с тёмным пятном на застёжке.
Я держал его на ладони, когда Прескотта привели в мой кабинет. На нём не было прежней уверенности. Только усталость.
— Она не должна была выжить после аварии, — сказал он.
Я ничего не ответил.
— Я думал, что забрал все доказательства. Но она отдала Елене копию. Елена была тогда беременна и работала в клинике. Женевьева помогла ей уйти оттуда. Поэтому Елена и хранила обещание.
— Вы могли признаться.
— А вы бы поверили человеку, который служил вам десять лет?
— Нет. Но я бы поверил своей жене.
Он посмотрел на сломанный медальон.
— Она сказала мне, что дети однажды узнают, кто их спас.
— Нет, — ответил я. — Они узнают, кто пытался их убить.
Прескотт отвёл взгляд. Для человека, который хотел завладеть моей компанией через страх, это было единственное поражение, которое имело значение: его имя навсегда стало для моих детей не именем защитника, а причиной, по которой мать не вернулась домой.
Брата Прескотта отстранили от клиники, счета заморозили, а документы передали тем, кто должен был довести дело до конца. Йейтс отказался от должности и стал свидетелем фонда. Он каждый день приходил в больницу и сам объяснял родителям других пациентов, какие анализы были скрыты.
Елена не попросила денег.
Она попросила место в совете фонда.
— Женевьева хотела, чтобы у семей был кто-то, кто умеет читать мелкий шрифт, — сказала она.
— Вы будете получать зарплату.
— Я знаю. Благотворительность не должна быть поводом снова пользоваться бедными людьми.
Через несколько дней Джона впервые попросил есть. Блайт потребовала, чтобы ей вернули плюшевого зайца, которого медсёстры забрали на время процедур. Я принёс его и положил рядом с ней.
— Папа, — спросила она, — мама правда оставила нам подарок?
Я достал янтарный медальон. Не тот, что носила Елена, а его сломанную пару. Ювелир мог восстановить цепочку, но я не стал. На застёжке осталась маленькая царапина — след той ночи, которую Женевьева пережила достаточно долго, чтобы спасти нас.
— Она оставила нам не подарок, — сказал я. — Она оставила путь домой.
— А Елена будет жить с нами?
Елена стояла у палаты и услышала вопрос.
— Только если твой папа разрешит мне иногда приносить ужасный больничный чай, — сказала она.
Блайт сморщила нос.
— Тогда лучше не надо.
Джона впервые за много недель засмеялся. Очень тихо, почти шёпотом, но это был смех.
Я прикрепил сломанный медальон к металлической стойке возле их кроватей. Не как талисман. Как обещание, которое Женевьева сумела передать через смерть, страх и чужую жадность.
Елена посмотрела на него и сказала:
— Она знала, что вы сначала будете спасать всех, кроме себя.
— Она ошибалась.
— Нет, — ответила Елена. — Она просто оставила вам детей, чтобы они научили вас иначе.
За стеклом Блайт прижала ладонь к ладони брата. Между ними лежал маленький янтарный медальон, и в его трещине отражался свет больничной лампы.
— Папа, — прошептал Джона, — расскажи ещё раз, как мама нас нашла.
Я сел между их кроватями и взял обоих за руки.
— Она не нашла вас, сынок. Она всё это время вела нас домой.
Пропустили начало?
