ЧАСТЬ 4
Телефон выскользнул из руки Кейт и ударился о кафель.
Я подняла его раньше неё.
— Кто звонил?
Кейт смотрела не на меня, а на экран.
— Мой отец.
Я знала, что их отец умер четыре года назад.
Кейт сжала губы и покачала головой.
— Нет. Это был его старый нотариус. Он сказал, что нашёл папину папку.
Следовательница, стоявшая у двери, сразу повернулась.
— Какую папку?
Кейт провела ладонью по лицу.
— Папа оставил распоряжение. Если Марк причинит вред Пейдж или мне, деньги от продажи его мастерской должны были перейти на отдельный счёт для лечения ребёнка. Но Марк узнал об этом. Он забрал бумаги из дома и сказал, что уничтожил их.
Я посмотрела на сестру.
— Значит, он знал о деньгах.
— Да.
— И хотел получить доступ к счёту?
Кейт кивнула.
— Только после того, как Пейдж окажется официально под моей опекой. Он собирался объявить меня неспособной заботиться о дочери, а тебя — опасной. Тогда деньги можно было бы снять через доверенность.
В голове у меня сошлись детали: её странная фраза утром, сообщение без объяснений, крем на коже, звонок следовательнице и коробочка с пряжкой.
Это был не случайный удар.
Это была схема.
Но в схеме появилась трещина — Пейдж закричала раньше, чем Кейт успела уехать далеко от моего дома.
В 12:20 хирурги увезли Пейдж в операционную. Я сидела на пластиковом стуле возле жёлтой стены, пока Кейт давала показания. Следовательница не кричала и не утешала её. Она задавала один вопрос за другим.
— Когда Марк впервые ударил ребёнка?
— Три недели назад.
— Почему вы не обращались за помощью?
— Потому что он забрал мой телефон и запер меня в спальне.
— Почему не убежали ночью?
Кейт посмотрела на меня.
— Он сказал, что сначала доберётся до Элли. Знал, где она работает.
Я почувствовала, как к горлу подступает горький ком.
— Ты могла позвонить мне с телефона соседки.
— Я приходила к ней. Но Марк стоял за углом. Я видела его машину и испугалась.
— И всё равно утром привезла Пейдж ко мне.
— Потому что ночью он снова ударил её. На этот раз я поняла, что если останусь, она может не пережить следующий день.
Эти слова не снимали с неё вины.
Но делали её вину настоящей, человеческой и страшной.
Через два часа врач вышла из операционной. На маске у неё осталась влажная полоска дыхания.
— Перелом мы стабилизировали. Нерв не перерезан. Но восстановление будет долгим.
Я закрыла глаза.
— Она будет ходить?
— Сейчас я не могу обещать. Но шанс хороший.
Кейт согнулась, будто из неё вынули кости.
— Спасибо, — прошептала она.
Я остановила её жестом.
— Не мне. Ей.
В тот же вечер нотариус приехал в больницу с папкой, перевязанной широкой коричневой лентой. Он был сухим стариком с тростью и дрожащими пальцами.
— Ваш отец оставил два документа, — сказал он Кейт. — Первый — распоряжение о деньгах. Второй — письмо, которое должно было быть передано вам, если ребёнок окажется в опасности.
Кейт развернула лист.
Я не хотела читать, но она протянула его мне.
«Кейт, если ты боишься мужа, не защищай его ценой дочери. Элли поверит тебе даже тогда, когда ты сама перестанешь себе верить».
Под письмом стояла подпись отца.
Кейт заплакала так тихо, что я слышала только шорох бумаги.
— Он всё понял ещё до смерти.
— Он знал Марка? — спросила я.
— Знал, что Марк охотится за деньгами. Поэтому и поставил условие: доступ к счёту получит только тот, кто представит независимое медицинское заключение о безопасности Пейдж.
Следовательница забрала копии документов. Марка временно отстранили от общения с дочерью и вывезли из дома. Я не стала следить за тем, что его ждёт дальше. Для меня важнее было другое: он больше не мог войти в палату и назвать себя заботливым отцом.
Кейт подписала соглашение о раздельном проживании и передала мне право принимать решения о лечении Пейдж. Не потому, что я хотела заменить ей мать.
Потому что сама Кейт попросила об этом.
— Если я снова испугаюсь, — сказала она, — не позволяй мне увезти её.
— Я не позволю.
— Даже если я буду умолять?
— Особенно тогда.
Ночью Пейдж перевели в отдельную палату. Её левая нога была закреплена мягкой белой шиной. На тумбочке лежал мой треснувший градусник, который я зачем-то принесла из дома. Рядом стояла коробочка с металлической пряжкой — следовательница вернула её после осмотра, потому что именно она стала первым доказательством того, что Марк лгал.
Кейт сидела у кроватки и держала дочь за пальцы.
— Она не смотрит на меня, — сказала сестра.
— Она после операции.
— Нет. Она чувствует, что я её предала.
Я хотела ответить резко, но Пейдж пошевелила рукой. Кейт наклонилась ближе.
— Мамочка здесь, — прошептала она.
Пейдж открыла глаза.
Её взгляд был мутным, сонным, но он остановился на лице Кейт.
Сестра не потянулась к ней сразу. Она ждала, пока ребёнок сам сожмёт её палец.
Пейдж сжала.
Кейт зажмурилась, и слёзы упали на белую простыню.
Утром пришёл физиотерапевт и показал первые упражнения. Я держала игрушечный барабан, а Кейт звенела маленьким колокольчиком у края кровати, чтобы Пейдж пыталась шевелить стопой.
— Ещё раз, — сказала я.
— Она устала, — ответила Кейт.
— Ещё один раз.
Кейт посмотрела на меня и кивнула.
Колокольчик звякнул.
Пейдж едва заметно повернула ступню.
Врач улыбнулся.
— Вот это уже ответ.
Через неделю Кейт сама передала следовательнице ключи от дома и все банковские бумаги. Она не просила меня сказать, что Марк был хорошим человеком. Не оправдывала его усталостью, ревностью или страхом потерять деньги.
Она только попросила оставить ей возможность каждый день приходить к дочери.
Я согласилась, но поставила условие: ни одного разговора с Марком наедине, ни одной подписи без свидетеля, ни одного решения, принятого из страха.
Кейт приняла все условия.
А когда Пейдж впервые попыталась ударить пяткой по мягкому мату, металлический колокольчик в её руке звякнул так звонко, что Кейт расплакалась раньше неё.
Я подняла с пола зелёный комбинезон с жёлтыми утятами и аккуратно сложила его в пакет для вещей. На ткани всё ещё оставался сладкий запах крема, которым пытались спрятать боль.
Пейдж снова шевельнула ногой.
Кейт наклонилась к ней и сказала:
— Я вижу тебя, девочка.
И на этот раз никто не стал закрывать пятно.
Пропустили начало?
