ЧАСТЬ 4
Сообщение пришло в 20:43.
Я перечитал его дважды.
Потом поднял глаза на Нору.
— У вас есть ребёнок?
Она смотрела на экран, будто там открылась дверь в прошлое.
— Нет, — прошептала она. — Моя дочь умерла.
— Я спросил не о дочери.
Нора побледнела ещё сильнее.
— У меня есть внук.
Сенатор резко повернулся к ней.
— Ты никому о нём не говорила.
— Потому что ты приказал скрыть его.
— Я приказал защищать его.
— Ты приказал забрать его у моей дочери.
В бассейн вошли ещё двое сотрудников службы. Они держали оружие опущенным, но пальцы уже лежали возле спусковых крючков. Харпер протянул мне приказ.
— Бейнс, передайте папку.
— Сначала уберите оружие.
— Вы отстранены.
— На основании подписи мёртвого директора?
Харпер ничего не ответил.
В этот момент Мира включила громкую связь на стойке. Из динамика раздался голос моего начальника, записанный во время телефонного разговора с сенатором.
— Если Бейнс доберётся до бассейна, задержите его под любым предлогом.
Это был голос Харпера.
Он сам произнёс эти слова.
Вслух.
Перед всеми.
Харпер медленно повернулся к динамику. Его лицо стало серым.
— Это вырвано из контекста.
— Контекст звучит следующим образом, — сказала Мира. — «Не дайте ему открыть папку. Иначе всплывёт имя Роуэна».
Сенатор бросил на неё яростный взгляд.
— Вы не понимаете, с кем связались.
— Теперь понимаем, — ответил я.
Харпер шагнул ко мне.
— Отдайте документы, Бейнс.
— Нет.
— Вы потеряете службу.
— Возможно.
— Вы потеряете всё.
Я сжал латунный свисток под рубашкой.
— Я уже потерял семь лет, пока вы решали, что мне можно знать.
Двери бассейна распахнулись. Вошли федеральные следователи и женщина в тёмном костюме — заместитель генерального прокурора. Она показала ордер на обыск и задержание сенатора Роуэна, Норы Вейл и Харпера.
Сенатор попытался позвонить.
— Мой адвокат сейчас всё остановит.
Телефон ответил после первого гудка.
— Я не буду вас защищать, — сказал адвокат.
— Что?
— Я получил копии записей. Мой совет — молчать.
— Вы работаете на меня!
— Работал до сегодняшнего вечера.
Связь оборвалась.
Нора стояла неподвижно. На её мокром полотенце остался отпечаток ладони.
— А ребёнок? — спросила она.
— Мы найдём его, — сказал я.
— Вы не понимаете. Он исчез час назад.
— Кто знал, где он?
Нора посмотрела на сенатора.
— Только Роуэн. Харпер. И человек, который прислал вам сообщение.
— Значит, он хочет обмена.
— Нет, — сказал Восс. — Он хочет, чтобы Бейнс приехал к архиву.
— Какому архиву?
Восс посмотрел на карту памяти.
— К тому, где хранится оригинал списка.
Через сорок минут мы приехали в старое здание морского управления на окраине города. Внутри пахло пылью, солёным деревом и машинным маслом. На втором этаже нашёлся мальчик. Он сидел под столом и крепко держал маленький красный рюкзак.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Лукас.
— Ты ранен?
Он покачал головой.
— Человек сказал, что вы придёте. Он велел отдать это только вам.
В рюкзаке лежала кассета и фотография Лоры Мейсон. На обороте было написано: «Бейнс, прости, что втянула тебя. Ты был единственным, кому я верила».
Я долго не мог отвести взгляд.
— Где тот человек? — спросил я.
Лукас указал на дверь.
— Он ушёл, когда услышал сирены.
На записи Лора говорила тихо, но уверенно. Она объясняла, что спрятала оригинал списка у старого смотрителя маяка, потому что знала: служба предаст её. В конце она просила меня не мстить за неё.
«Просто не дай им сделать из тебя такого же человека», — сказала она.
Через три дня сенатор Роуэн, Нора Вейл и Харпер предстали перед судом. Записи, подписи и банковские переводы выдержали каждую попытку защиты разрушить дело. Нору признали виновной в соучастии, но учли, что она сотрудничала со следствием и помогла найти Лукаса. Сенатор получил длительный срок. Харпер потерял должность и свободу.
Я не присутствовал на заседании до конца.
Мне не хотелось видеть, как они падают.
Я слишком долго жил внутри их падения.
В тот же вечер я вернулся в свой кабинет. На столе лежала пустая папка. Та самая, которую я принёс к бассейну. Её обложка была исцарапана, а угол пропитался водой.
Я открыл ящик и достал свисток отца.
Красная эмаль на трещине потемнела от времени.
Я впервые не сжал его в кулаке.
Просто положил рядом с папкой.
Через два месяца я ушёл из службы. Снял небольшую квартиру у побережья и устроился консультантом в организацию, которая защищала свидетелей. По утрам я варил крепкий кофе, а по вечерам помогал Лукасу с домашними заданиями.
Он жил у временных опекунов, но часто приходил ко мне.
Однажды в ноябре мы сидели на кухне, и он рисовал маяк.
— Почему у него такой большой свет? — спросил я.
— Чтобы люди не думали, что они одни.
Я улыбнулся.
— Хорошая причина.
— А ты больше не будешь работать там?
— Нет.
— Потому что они плохие?
Я подумал о Норе. О её дочери. О Лоре. О том, как страх заставляет людей принимать решения, от которых потом не отмыться.
— Потому что я хочу сам выбирать, кому помогать.
На следующий день мне пришло письмо от Норы. Она написала, что Лукас не виноват в её поступках и что я имею право больше никогда не отвечать ей.
В конце была одна просьба: «Если он когда-нибудь спросит о матери, расскажи ему правду, но не рассказывай её с ненавистью».
Я ответил коротко: «Я расскажу так, чтобы он понял».
Через неделю пришло ещё одно сообщение. От Роуэна.
«Вы могли бы получить всё. Деньги, должность, защиту. Почему отказались?»
Я удалил его, не отвечая.
Потом вышел на берег. Начался первый снег. Крупные хлопья ложились на перила, на мокрые доски причала и на мой старый латунный свисток, который я повесил возле двери.
Лукас стоял рядом и держал рисунок маяка.
— Он теперь дома? — спросил мальчик.
— Да.
— Откуда ты знаешь?
Я посмотрел на красную трещину в эмали.
— Потому что больше никого не нужно звать на помощь.
Ветер тронул свисток, и он тихо звякнул.
На этот раз я услышал ответ.
Пропустили начало?
