ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить, кто он такой, — звонок оборвался.

В кабинете снова стало тихо.

Только теперь тишина была другой. Не той, в которой дети прячут боль. В ней уже слышался страх взрослых.

— Кто звонил? — спросил Алехандро.

— Мужчина из клиники. Он сказал, что у него есть ещё одна запись.

Регина резко подняла голову.

— Это ловушка.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

Она замолчала слишком быстро.

Алехандро это заметил.

— Мария, вы поедете со мной.

— Я поеду, если дети останутся не одни.

— Я останусь с ними, — сказал Сантьяго.

— Нет, — ответил Алехандро. — Сегодня я впервые сам останусь с вами.

Он вызвал своего адвоката, охрану и врача. Регина тем временем достала телефон и начала кому-то звонить.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказала она брату. — Если начнётся расследование, пострадают все.

— Пострадали все уже пятнадцать месяцев назад.

— Я пыталась сохранить дом.

— Ты пыталась сохранить власть.

Адвокат Алехандро, Виктор Моралес, приехал через двадцать минут. Он вошёл в кабинет с мокрым от дождя пальто и сразу подошёл к папке.

— Вы уверены, что хотите идти до конца? — спросил он.

— Да.

— Даже если это затронет вашу компанию?

— Особенно если затронет.

Виктор посмотрел на Регину.

— С этого момента я не представляю ваши интересы.

Она застыла.

— Что?

— Вы скрыли от меня документы и ввели меня в заблуждение относительно источника средств. Я не буду защищать вас.

Регина впервые потеряла контроль.

— Ты не можешь меня бросить!

— Могу. И уже сделал это.

На следующее утро мы приехали в клинику. Дождь стучал по стеклянному козырьку, а в коридоре пахло антисептиком и горячим металлом от старого лифта.

Нас встретил доктор Эстебан Руис, лечивший Ренату.

— Я должен был отдать это сразу после её смерти, — сказал он. — Но Регина убедила меня, что Алехандро не выдержит и разрушит детей окончательно.

— Вы тоже ей поверили? — спросил Алехандро.

Доктор опустил глаза.

— Да.

Он включил запись с камеры палаты.

На экране Рената лежала у окна. Она была очень бледной, но говорила ясно. Рядом сидела Регина.

— Подпиши доверенность, — требовала Регина. — Иначе после твоей смерти Алехандро отдаст детей чужой женщине и уничтожит бизнес.

— Мария не чужая, — ответила Рената.

Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание.

Регина засмеялась.

— Уборщица? Ты серьёзно?

— Я видела, как она разговаривает с детьми в коридоре. Она не боится их боли. Именно поэтому я хочу, чтобы она была рядом.

На записи Рената достала из-под подушки фотографию. На ней была я — ещё в форме уборщицы, с ведром в руках. Я стояла у окна офиса и разговаривала по телефону с Камилой, которая однажды позвонила мне после школы.

Я вспомнила тот день. Камила плакала и не хотела возвращаться домой. Я сидела с ней на ступенях служебного входа, пока Алехандро не приехал. Оказывается, Рената видела нас из машины, когда возвращалась из клиники.

— Мария умеет оставаться, — говорила Рената на записи. — Если со мной что-то случится, пусть она поможет Алехандро услышать детей.

Алехандро отвернулся к окну.

Я видела, как он плачет. Не прячась. Не вытирая лицо.

— Она знала о вас, — сказал доктор. — И оставила отдельное распоряжение: вам должны были предложить учёбу и опекунскую подготовку, если вы согласитесь.

— Почему мне никто не сказал?

— Регина забрала письмо из архива.

В тот же день следователи пришли в особняк. Регина пыталась уехать, но у ворот её остановили.

— Я просто хотела поговорить с братом, — сказала она.

— Вы сможете поговорить с адвокатом, — ответил следователь.

Её увезли не громко. Без криков и камер. Просто закрыли дверь машины, и красный лак на её ногтях исчез за стеклом.

Алехандро не пошёл за ней.

Он стоял в гостиной, где ещё недавно Регина распоряжалась всем домом, и слушал запись со своими собственными словами.

Её включил Виктор. Это была запись с камеры кабинета, сделанная в день смерти Ренаты.

На ней Алехандро говорил Регине:

— Делай что хочешь, только не говори мне больше о больнице. Я не переживу ещё одной новости.

— Тогда подпиши бумаги, — отвечала она.

— Подпишу всё, лишь бы дети не потеряли дом.

Запись закончилась.

Алехандро сидел, опустив голову.

— Я сам отдал ей ключи, — сказал он.

— Вы были сломлены, — ответила я.

— Нет. Я был трусом.

— Вы были отцом, который не умел горевать.

Он долго молчал.

Потом поднялся и пошёл в комнату Эмилии.

Там было пусто. Кровать аккуратно застелена, на подушке лежал деревянный кит. Эмилия забрала его на кухню, но оставила маленькую красную ленту, которой Рената когда-то привязывала игрушку к колыбели.

Алехандро взял ленту и сжал её в ладони.

— Я даже не знал, что она у неё была.

— Теперь знаете.

Через две недели суд временно передал управление детьми Алехандро, а семейным фондом занялись независимые специалисты. Следствие подтвердило подделку документов и хищение денег. Регина признала вину не сразу. Она пыталась обвинить брата, меня и даже Ренату, но записи говорили громче всех.

Я продолжила работать в доме, но уже не как случайная няня. Алехандро оплатил моё обучение по детской психологии, а я настояла, чтобы решение о детях больше не принималось без их участия.

По вечерам мы собирались за большим столом.

Сначала было непривычно.

Матео проливал сок. Николас спорил из-за хлеба. Камила требовала, чтобы все рассказывали о своём дне. Сантьяго иногда молчал, но больше не запирал дверь.

Через три месяца мы посадили у дома маленькое дерево в память о Ренате.

Эмилия держала меня за руку.

— Мама Мария, оно вырастет?

— Если мы будем за ним ухаживать.

— Как за людьми?

— Именно.

Сантьяго услышал и тихо добавил:

— Людей нельзя поливать водой.

— Зато можно оставаться рядом, — сказала я.

Он кивнул.

Через полгода я переехала в небольшую квартиру недалеко от университета. У меня появилась полка с учебниками, чашка с трещиной у ручки и привычка возвращаться домой пешком, даже если шёл дождь.

Алехандро больше не подписывал документы ночью. Он сам водил детей в школу, учился готовить суп и каждую субботу звонил психологу, потому что понял: деньги не заменяют разговор.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Эмилия нарисовала нашу семью: пять детей, Алехандро, меня и дерево с красной лентой на ветке.

— Здесь Рената, — сказала она, показывая на маленькое солнце. — Она не в небе. Она смотрит.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

В тот же вечер пришло сообщение от Регины. Она находилась под домашним арестом и просила встретиться.

«Я знаю, что сделала много плохого. Но ты единственная, кто может убедить Алехандро забрать заявление. Я могу всё исправить».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Я больше не буду спасать взрослых от последствий их решений. Дети в безопасности. Этого достаточно».

Регина прислала ещё одно сообщение, но я не открыла его.

Я выключила телефон и пошла на кухню. Эмилия сидела у окна, прижимая к стеклу ладонь. На её запястье была завязана красная лента — та самая, что раньше лежала в пустой комнате.

— Снег похож на тихие слова, — сказала она.

Я посмотрела на её отражение.

— Иногда самые важные слова именно такие.

В дверях стоял Алехандро. Впервые за всё время он улыбался не из вежливости и не для детей. Просто потому, что дома было спокойно.

Я сняла с руки остановившиеся часы Томаса и положила их рядом с рисунком. Они по-прежнему показывали шесть двадцать две.

Раньше мне казалось, что это время навсегда остановило мою жизнь.

Теперь я поняла: оно лишь напоминало, что даже после самого длинного горя можно снова услышать детский голос.

Эмилия взяла меня за руку.

— Не уходи, мама Мария.

Я сжала её пальцы.

— Я остаюсь.

И впервые часы не понадобились, чтобы знать время.