ЧАСТЬ 4
— Почему Елена погибла? — спросила я.
В трубке молчали.
Потом голос сказал:
— Приезжай на старую станцию. Через сорок минут. Без адвоката.
Связь оборвалась.
Алехандро долго смотрел на погасший экран.
— Я поеду, — сказал он.
— Нет.
Он повернулся ко мне.
— Мариана, это касается моей дочери.
— Именно поэтому вы не должны идти один.
Сесилия уже набирала номер прокуратуры с другого телефона. На этот раз ответили. Она говорила быстро, называла фамилии, адреса и номера переводов, а я стояла рядом с Маттео и впервые за много месяцев не чувствовала себя совершенно беспомощной.
Раньше я привыкла молчать, когда Рохелио повышал голос.
Теперь я слушала, как другие люди записывают его угрозы.
Прокурор согласился организовать наблюдение, но предупредил: если неизвестный потребует встречи, нельзя ехать без сопровождения.
— Мы не будем ждать утра, — сказала Сесилия. — Судью нужно предупредить сегодня.
Через час возле дома появились две неприметные машины. Алехандро переоделся, спрятал телефон для записи под воротником и выехал к станции. Мы с Маттео остались в машине прокурора в двух кварталах.
Старая станция пахла мокрым железом и углём. Фонари мигали, а ветер гонял по пустой платформе бумажные стаканчики.
Алехандро вошёл в зал ожидания.
Через минуту появился Октавио Мена.
Он был ниже, чем я представляла, с круглым лицом и дорогим плащом. Рядом с ним шёл Рохелио.
У меня внутри всё сжалось.
Рохелио выглядел трезвым, но я сразу узнала его походку — тяжёлую, уверенную, будто весь мир ему что-то задолжал.
— Ты всё-таки пришёл, — сказал Октавио.
— Ты позвонил и угрожал моей семье.
— У тебя нет семьи. Елена погибла, а эта женщина просто использует твою слабость.
В машине я закрыла рот ладонью.
Маттео сидел рядом и ничего не слышал: прокурор включил ему мультфильм без звука, чтобы не привлекать внимания.
— Не произноси её имя, — сказал Алехандро.
Октавио усмехнулся.
— Она сама виновата. Слишком много копалась. А твой Рохелио оказался полезнее, чем ты думаешь.
Рохелио нервно облизнул губы.
— Я сделал всё, как вы просили. Уговорил её приехать. Подготовил бумаги.
— Ты должен был заставить её подписать отказ, — холодно ответил Октавио. — А не позволить ей найти этого богатого спасителя.
— Я не знал, что Сальгадо вмешается.
— За незнание не платят.
В этот момент Алехандро достал телефон.
— Спасибо. Теперь вы оба сказали достаточно.
Октавио отшатнулся.
С двух сторон платформы появились следователи. Рохелио бросился к выходу, но его остановили у лестницы. Октавио попытался разорвать телефонный кабель, будто мог уничтожить уже записанные слова.
— Вы арестованы по подозрению в сговоре, подделке документов и торговле опекой над детьми, — произнёс прокурор.
Рохелио смотрел на меня через стекло машины.
— Мариана, ты всё неправильно поняла! Я хотел помочь!
Я вышла из автомобиля.
— Ты говорил, что заберёшь моего сына, если я уйду.
— Я был зол.
— Ты подписал бумагу о его передаче.
Его лицо стало серым.
— Они сказали, что это временно.
— Ты поставил подпись.
Он замолчал.
На следующий день заседание действительно состоялось, но уже в другой комнате и под охраной. Судья увидела записи, переводы, письмо Елены и документы, спрятанные под белой плиткой. Рохелио не получил опеку. Октавио отстранили от должности и позже предъявили обвинение вместе с двумя сотрудниками службы.
Сесилия подала заявление от моего имени. Прокуратура признала, что меня намеренно доводили до ситуации, в которой я могла отказаться от Маттео.
Но самое тяжёлое произошло не в суде.
Через три дня Алехандро попросил меня зайти в комнату Елены.
Он включил запись с вокзала.
Из динамика раздался голос Рохелио:
— Я сделал всё, как вы просили. Уговорил её приехать. Подготовил бумаги.
Алехандро выключил телефон.
— Я слышал, как он говорил это, — сказал он. — Но когда запись прозвучала здесь, в её комнате, я понял, что Елена была права. Она не погибла случайно. Её машину столкнули с дороги после того, как она отказалась удалить материалы.
Я посмотрела на полку. Там стояла фотография Елены в жёлтом свитере, с ветром в волосах.
— Вы всю жизнь думали, что это была авария?
— Я думал, что не успел её защитить.
— Вы теперь знаете правду.
— Да. И она не возвращает её.
В углу комнаты стоял закрытый шкаф. На ручке висела маленькая деревянная табличка: «Не входить». Алехандро снял её и впервые открыл дверцу.
Внутри лежали коробки с письмами, фотографиями и детскими рисунками. На одном рисунке Елена изобразила себя, отца и большой дом с открытой дверью.
Я не стала утешать Алехандро пустыми словами.
Иногда человеку нужна не фраза «всё будет хорошо», а честное присутствие рядом.
Через неделю мы переехали в домик у сада в Метепеке. В теплице пахло влажной землёй и листьями томатов. Я подписала настоящий трудовой договор, получила ключи и впервые за долгое время поставила его на стол, а не спрятала в карман.
Маттео пошёл в школу неподалёку.
В первый день он вернулся с рисунком. На нём были три человека, зелёная теплица и красное солнце, похожее на то, что моя мать вышила на его варежке.
— Это мы? — спросила я.
— Мы и Алехандро.
— А почему дверь такая большая?
— Чтобы никто не мог нас запереть.
Я прижала рисунок к груди.
Прошло два месяца.
Рохелио оставался под стражей, а дело против него продолжалось. Он писал мне письма через адвоката. Сначала просил передать ему Маттео. Потом обвинял меня в том, что я разрушила его жизнь. В последнем письме он написал, что изменился и хочет начать всё заново.
Я не ответила.
Однажды вечером он позвонил с неизвестного номера. Я подняла трубку, потому что рядом лежал телефон Маттео и я боялась, что звонят из школы.
— Мариана, — сказал Рохелио. — Дай мне один шанс.
Я стояла у окна. За стеклом шёл первый снег, и белые хлопья оседали на голых ветках яблони.
— Шанс был тогда, когда мы жили с тобой, — ответила я. — Ты выбрал страх.
— Я могу всё исправить.
— Нет. Исправлять свою жизнь должен ты. Не я.
— Ты правда больше ничего ко мне не чувствуешь?
Я посмотрела на красную варежку Маттео, лежавшую на батарее. Кривое солнце подсохло после прогулки и стало чуть светлее.
— Я чувствую благодарность за то, что однажды ушла.
Я закончила разговор.
Алехандро стоял в дверях, держа две кружки горячего молока.
— Тебе тяжело? — спросил он.
— Уже нет.
Он кивнул и поставил кружку на стол.
Мы не стали семьёй сразу. Не было громких обещаний и красивых слов. Просто он начал чинить теплицу, я высаживала рассаду, а Маттео по вечерам читал вслух, спотыкаясь на длинных словах.
Иногда Алехандро заходил в комнату Елены и оставлял дверь открытой.
Иногда я сидела рядом.
На стене постепенно появились новые рисунки Маттео. В каждом доме было солнце. В каждом окне горел свет.
Однажды утром я собрала его в школу. Он сунул руку в карман и вдруг нахмурился.
— Мама, варежка пропала.
Мы искали под кроватью, в шкафу и возле крыльца. Наконец Маттео нашёл её в теплице, на гвозде возле двери. Красная шерсть была покрыта землёй, а вышитое солнце почти распустилось.
Я взяла варежку, отряхнула её и аккуратно зашила нитку.
Когда-то я держалась за неё, потому что боялась потерять последнюю вещь, связывавшую нас с прежней жизнью.
Теперь я держала её, чтобы напомнить себе: мы не потерялись.
Маттео вышел во двор, а я закрыла дверь теплицы. Солнце поднялось над садом и легло на стекло тёплым золотым квадратом.
Красная варежка осталась на подоконнике.
И впервые я ничего не боялась.
Пропустили начало?
