ЧАСТЬ 4
— Кто? — спросила я.
Инга протянула мне телефон.
— Павел Соколов.
Имя отца.
Не Михаил. Павел — его настоящее имя, которым он пользовался до того, как стал Михаилом Соколовым для работы в международном банке. Но этот человек числился погибшим одиннадцать лет назад.
— Он жив? — спросила я.
На другом конце ответил женский голос:
— Он без сознания. Его привезли час назад из приюта для бездомных. При нём нашли карточку с вашим именем.
Виктор услышал каждое слово.
Его пистолет опустился на несколько сантиметров.
— Это невозможно, — сказал он.
— Ты сам велел проверить машину после аварии, — произнесла Елена. — Ты сказал, что в ней были оба.
Виктор посмотрел на неё.
— Замолчи.
— Один человек был в машине. Второй успел выбраться.
Агата шагнула к стене и нажала на старый выключатель. Под потолком загорелась жёлтая лампа. На её лице появились глубокие складки, которых я прежде не заметила.
— Ваш отец пришёл ко мне спустя два дня после аварии, — сказала она. — Он был обожжён и не помнил, кому можно доверять. Я спрятала его в монастырском приюте. Но Виктор нашёл меня раньше, чем я успела рассказать вам.
— Почему вы молчали одиннадцать лет?
— Потому что он держал у себя моего сына. Не в тюрьме. Хуже. Он дал ему работу на складе и обещал, что одна ошибка станет причиной его исчезновения.
Виктор рассмеялся, но смех вышел сухим.
— Все здесь любят изображать пленников. Каждый получил деньги.
— Ты заплатил им за страх, — сказала я.
— А тебе я предлагал будущее.
— Ты предлагал мне молчание.
— Я предлагал тебе имя. Деньги. Место рядом со мной.
— Ты отнял у меня отца.
— Твой отец сам выбрал войну.
Я подошла ближе. Между нами оставалось не больше двух шагов. Пахло порохом, воском и мокрой шерстью с его пальто.
— Нет, Виктор. Войну выбрал человек, который решил, что чужая жизнь дешевле его империи.
Он поднял пистолет.
Елена бросила ему под ноги рубиновое ожерелье.
Цепочка скользнула по камню, красные камни рассыпались по полу. Виктор рефлекторно посмотрел вниз. Этого мгновения хватило.
Агата ударила его металлическим подсвечником по запястью. Пистолет отлетел к стене. Инга схватила тетрадь и прижала её к груди. Я вцепилась Виктору в руку, но он вывернулся и толкнул меня на стеллаж.
Железная полка ударила в плечо.
Боль вспыхнула до самой шеи.
— Мара! — крикнула Елена.
Виктор рванулся к лестнице. Наверху уже стояли гости. Среди них — председатель фонда, два судьи, ректор университета и люди, которые годами пожимали ему руку.
Он остановился.
Не потому, что испугался их.
Потому что увидел Елену, державшую в руке один из рубинов.
— Я отправила копии, — сказала она. — В семьи тех, кто числится пропавшим. И в редакцию газеты. Если со мной что-то случится, они выйдут утром.
Виктор смотрел на неё так, будто впервые видел не жену, а свидетеля.
— Ты не посмеешь.
— Я уже посмела.
Он отступил к стене.
Затем произошло то, чего я не ожидала. Виктор не стал оправдываться. Он повернулся к председателю фонда и вырвал из внутреннего кармана лист, который забрал у Инги.
— Вот кто подписывал переводы, — сказал он. — Не я один.
Он швырнул документ на пол.
На нём стояли подписи трёх членов правления, включая человека, который только что вызвал охрану для его задержания.
Председатель фонда побледнел.
— Это подделка.
— Тогда объясните, почему ваши счета получали деньги в ту же ночь, когда исчезали люди.
В зале кто-то тихо выругался. Один из судей снял очки. Ректор отступил от стены.
Виктор хотел спасти себя, но вместе с собой потянул за край всю конструкцию. В этом была его последняя ошибка: он всё ещё верил, что страх сильнее стыда.
Сверху послышались сирены.
Я не почувствовала облегчения. Только усталость, такую глубокую, будто одиннадцать лет держала на плечах мокрый камень.
Через час Виктора увезли. Не как хозяина города, а как человека, которому пришлось пройти через холл мимо тех, кто прежде расступался перед ним. Елена не пошла следом. Она осталась рядом со мной, пока врачи осматривали моё плечо.
— Я не прошу прощения, — сказала она.
— За что?
— За то, что молчала.
— Вы боялись за брата.
— И за себя. Это тоже правда.
Я посмотрела на её разбросанные рубины. Ни один не был поцарапан.
— Правда редко бывает чистой, — сказала я. — Но теперь она хотя бы не спрятана.
В больницу мы приехали под утро. Отец лежал в палате интенсивной терапии. Его лицо изменилось: тонкое, серое, с белым шрамом у виска. Я почти не узнала его, пока он не открыл глаза.
— Мара? — прошептал он.
Я взяла его за руку.
— Я здесь.
— Ты пришла без украшений.
Я засмеялась сквозь слёзы.
— Ты всегда говорил, что они мешают видеть двери.
Он с трудом улыбнулся.
— Я ошибался во многом.
— В чём ещё?
— Я думал, что смогу защитить тебя, исчезнув.
Я положила на его одеяло латунный ключ от архива.
— Ты оставил мне не защиту. Ты оставил мне выбор.
Он долго смотрел на ключ.
— Что ты выберешь?
За стеклом медсестра меняла капельницу. В коридоре Елена разговаривала с Агатой, а Инга переписывала номера семей из тетради. Работа продолжалась, потому что за один вечер нельзя вернуть всех, кого отняли.
Я сжала пальцы отца.
— Сначала мы назовём каждого по имени.
Он закрыл глаза, но не отпустил мою руку.
На рассвете я вернулась в гостиницу за своей сумкой. В бальном зале уборщики собирали разбитые бокалы, а между ножками стульев блестел одинокий рубин.
Я подняла его.
На камне отражалось моё лицо — без украшений, без чужого имени, без необходимости казаться слабее или сильнее, чем я была.
Из динамиков всё ещё доносилась оборванная мелодия вальса.
Я положила рубин в пустой стакан для воды и сказала: «Теперь говорите имена»
Пропустили начало?
