ЧАСТЬ 4
И заседание начиналось через девять часов.
Брендан понял, что я читаю, и бросился к телефону.
Я успела отступить.
— Не трогай её, — сказал Раймонд.
— Убирайся из моей семьи, старик, — процедил Брендан.
— Я был свидетелем у твоего тестя. И у меня есть полномочия, о которых ты узнаешь утром.
Брендан выхватил со стола тяжёлую бронзовую фигурку лошади. Я увидела, как напряглось его запястье.
Мелисса встала между нами.
— Положи её.
— Отойди.
— Ты уже отнял у неё достаточно.
Он посмотрел на сестру так, будто видел перед собой предателя, а не человека, который десять лет прикрывал его.
В эту секунду снаружи хлопнула дверь. В кабинет вошёл мужчина лет пятидесяти с узким портфелем. Я узнала его по фотографиям из старых дел отца.
— Маркус Ли, — сказал Раймонд через громкую связь. — Я просил его приехать.
Маркус положил портфель на стол.
— Мистер Фэйрчайлд, вы должны были покинуть дом до моего приезда.
— Ты работаешь на меня.
— Работал.
Он открыл портфель и достал стопку документов, скреплённых медной скобой.
— Вчера я передал Раймонду все копии. Сегодня передаю оригиналы Норе.
Брендан бросился к нему, но Маркус отступил и нажал кнопку на небольшом брелоке. В коридоре зажёгся красный огонёк камеры.
— Всё, что происходит в этом кабинете, фиксируется для страховой комиссии, — сказал он.
Я почувствовала, как холод поднимается от пола к коленям.
— Ты установил камеры?
— Не я. Твой отец. В этом доме ещё до вашей свадьбы были скрытые архивные линии связи. Он подозревал, что Брендан попытается добраться до твоего состояния.
Брендан побледнел.
— Твой отец был параноиком.
— Он был осторожным, — ответил Маркус. — И он оставил условие, которое ты не смог обойти.
Маркус подал мне последний документ.
Это было не заявление о недееспособности. Это был договор, подписанный моим отцом за две недели до моей свадьбы.
— Что это? — спросила я.
— Передача контрольного пакета «Меридиана» тебе, — сказал Маркус. — Но с одним ограничением: если супруг попытается получить доступ к акциям через давление, подлог или семейный траст, право голоса автоматически переходит не ему, а независимому фонду помощи детям с врождёнными пороками сердца.
Я перечитала строку.
— Отец предусмотрел даже это?
— Он знал, что ты любишь Брендана, — тихо сказал Раймонд. — И боялся не того, что ты ошибёшься. Он боялся, что тебе не позволят признать ошибку.
Брендан сжал фигурку лошади так, что побелели пальцы.
— Нора, ты разрушишь компанию. Ты не понимаешь, сколько людей потеряют работу.
— Ты думал о людях, когда задерживал лекарство Хлои?
— Я думал о будущем.
— О своём будущем.
Он сделал шаг ко мне.
— Если ты подпишешь передачу фонда, от семьи ничего не останется.
— От семьи?
Я посмотрела на урну в детской, видимую через открытую дверь.
— Ты не оставил семьи. Ты оставил схему, в которой моя дочь была строкой расходов.
Брендан уронил бронзовую фигурку. Она ударилась о ковёр и странно глухо перевернулась.
Мелисса закрыла глаза.
— Брендан, скажи ей, что это было не так.
Он повернулся к сестре.
— Ты хочешь, чтобы я признался в том, чего не совершал?
— Я хочу услышать, что Хлоя была для тебя дочерью.
Он открыл рот, но не ответил.
И тогда Мелисса сняла с пальца янтарное кольцо. Внутри его оправы была крошечная полость. Она вынула из неё сложенный листок.
— Я записывала расходы, — сказала она. — Не разговоры. Только платежи. Ты заставлял меня утверждать их, потому что считал, что я ничего не понимаю в финансах.
Маркус развернул листок.
Там были даты, суммы и короткие пометки Мелиссы. «Лекарство Хлои — отклонено». «Перевод Саманте — срочно». «Брендан сказал не сообщать Норе».
Я провела пальцем по последней строчке.
— Почему ты молчала?
Мелисса плакала, но не вытирала слёз.
— Я боялась потерять дом. Потом боялась потерять брата. А потом поняла, что каждый день молчания уже чего-то стоит.
В два часа ночи мы уехали из поместья. Я взяла только урну, документы и маленький розовый тапочек, который лежал возле кроватки. В машине Раймонд сидел впереди, Маркус — с папками на коленях, а я держала Хлою так, будто могла согреть её через керамику.
Утром заседание совета проходило в стеклянном зале «Меридиана». За длинным столом сидели девять человек. Брендан вошёл последним, в безупречном костюме, с лицом человека, который ещё надеется превратить катастрофу в переговоры.
— Нора, — сказал он, остановившись напротив меня. — Давай не будем делать это публичным.
— Ты сам назначил публичное заседание.
— Я могу отменить его.
— Уже нет.
Маркус разложил документы. Раймонд передал председателю совета папку с медицинскими счетами, поддельными подписями и платёжными поручениями.
Брендан резко поднялся.
— Это незаконное вмешательство в управление компанией.
Председатель посмотрел на него.
— Незаконным будет заседание, если мы проигнорируем условие передачи акций.
— Условие ничтожно! Нора была эмоционально нестабильна после смерти ребёнка.
В зале кто-то тяжело вдохнул.
Я встала.
— Моя дочь умерла три дня назад. Но документы моего отца подписаны за три года до этого. Если вы называете меня нестабильной, объясните, почему все мои подписи появились только в тех местах, где деньги уходили от меня к вам.
Брендан повернулся к совету.
— Она мстит мне.
— За что? — спросил председатель.
Он замер.
Я положила на стол лист Мелиссы.
— За то, что ты отказал Хлое в лекарстве ради перевода Саманте Хейс?
Саманта сидела в дальнем конце зала. До этого она пряталась за планшетом. Теперь её лицо стало белым.
— Брендан обещал, что эти деньги будут частью сделки, — сказала она. — Я не знала про ребёнка.
— Ты знала, — произнесла я.
Она подняла на меня глаза.
— Он сказал, что ты всё равно не справишься с материнством. Что болезнь Хлои закончится сама.
Брендан резко обернулся к ней.
— Замолчи.
Саманта отодвинула стул.
— Ты обещал мне место в совете. Ты обещал, что после покупки «Меридиана» мы будем жить в Нью-Йорке. Ты не говорил, что для этого оставишь девочку без препарата.
В зале зашевелились бумаги.
Брендан перестал быть главным человеком в комнате. Он стал единственным, от кого все хотели отодвинуться.
Председатель объявил, что контрольный пакет переходит независимому фонду, названному именем Хлои. Деньги компании больше не могли стать оружием в руках Брендана. Его полномочия были прекращены тем же голосованием.
Он не потерял только должность.
Он потерял право распоряжаться именем, которое столько лет считал своим наследством.
Позже он пытался оспорить документы, но Мелисса передала оригинал из янтарного кольца и дала письменные показания. Ксимена вернулась через неделю, потому что поняла: Брендан не спасёт её. Она признала подделку подписей и показала, как оформляла заявки на лекарства.
Я не стала превращать смерть Хлои в многолетнюю войну. Я передала дело бухгалтерам и защитникам фонда, а сама добилась, чтобы в клинике появился запас препаратов для детей, чьи родители не могут их оплатить.
Брендан пришёл туда однажды.
Он стоял у мемориальной стены, где уже установили небольшую табличку с именем Хлои. В руках он держал её розовый тапочек. Я не знала, как он его нашёл.
— Я не прошу прощения, — сказал он.
— Хорошо.
— Я хочу сказать, что не думал, будто всё зайдёт так далеко.
— Далеко зашло не дело. Далеко зашла ты, когда решила, что жизнь дочери можно отложить ради сделки.
Он опустил взгляд на тапочек.
— Я любил её.
Я посмотрела на маленькую пластиковую застёжку, потёртую у самого края.
— Любовь, которой нужно разрешение бухгалтера, — это не любовь. Это власть.
Он оставил тапочек на скамье и ушёл.
Я не пошла за ним.
Через несколько дней фонд провёл первое заседание. На столе лежал договор моего отца, а рядом — фотография Хлои в жёлтой шапочке. Я подписала распоряжение о закупке лекарств для двадцати семи детей.
Внизу страницы стояла новая строка: «Оплачивать немедленно. Без согласования с семьёй».
Раймонд прочитал её и улыбнулся.
— Твой отец одобрил бы.
— Он бы сказал, что я слишком поздно позвонила.
— Он бы сказал, что ты всё-таки позвонила.
Я взяла урну и отнесла её в сад клиники, где для Хлои посадили маленькую яблоню. Не как памятник богатству Фэйрчайлдов. Как место, куда могли приходить матери, ожидающие решения по своим детям.
На ветке висела табличка, вырезанная вручную: «Хлоя Нора Фэйрчайлд. Она ждала лекарство. Мы больше никого не заставим ждать».
Я коснулась пальцами холодной керамики урны, а потом передала её сотруднику сада.
— Здесь, — сказала я. — Рядом с яблоней.
Когда он начал опускать урну в землю, из клиники донёсся звонок аппарата выдачи лекарств. Женщина у стойки испуганно спросила, успеют ли подготовить дозу для её сына.
Я обернулась к ней.
— Успеют, — ответила я. — Его лекарство уже оплачено.
На стене за моей спиной имя Хлои блеснуло под утренним светом, а под ним оставалась единственная строчка из договора моего отца: «Ребёнок не может быть расходом».
Пропустили начало?
