ЧАСТЬ 4
— А кто? — спросила я.
Раймонд посмотрел на Брендана, но ответил не ему.
— Получатель — благотворительный фонд имени Хлои Фэрчайлд. Его учредителем указана Нора.
Я не сразу поняла смысл этих слов.
— Какой фонд?
— Твой отец зарегистрировал его за два месяца до свадьбы. Страховой полис оформил так, чтобы деньги нельзя было получить лично. Они должны были пойти на лечение детей с врождёнными пороками сердца, если Хлоя не доживёт до совершеннолетия.
Виктория резко рассмеялась.
— Это невозможно. У неё не было никакого фонда.
— У неё не было доступа к документам, — спокойно сказал Раймонд. — Это не одно и то же.
Брендан смотрел на меня, будто видел впервые.
— Ты знала об этом?
— Нет.
— Твой отец всё подготовил за моей спиной?
— Он подготовил это за спиной человека, которому не доверял.
Раймонд положил на стол ещё один лист.
— Страховая выплата заблокирована до выяснения обстоятельств. Но после сегодняшних показаний она будет перечислена в фонд. А доля Норы в компании даёт ей право заменить совет директоров.
Брендан схватился за край стола.
— Ты не можешь уничтожить мою семью из-за одной ошибки Виктории.
Я почувствовала, как во мне поднимается усталость, тяжёлая и холодная.
— Это была не ошибка. Ошибка — забыть заказать лекарство. Вы приняли решение.
— Я не знал, что она забрала коробку!
— Но ты знал о лимите. Знал, что Ксимена отклонила мой запрос. Знал, что я звонила тебе семнадцать раз. И после смерти Хлои сказал, что она сама виновата.
Он опустил взгляд на разбитый бокал.
— Я боялся, что ты отнимешь у меня компанию.
Вот чего он хотел на самом деле. Не спасти дочь. Не защитить семью. Сохранить контроль.
— Ты боялся потерять компанию, — повторила я.
— Я думал, если дать тебе деньги, ты начнёшь управлять всем.
— Я просила оплатить лекарство ребёнку.
Виктория вдруг бросилась к папке.
— Этого не будет! Нора не имеет права вмешиваться в дела Фэрчайлдов!
Она выдернула документы из рук Раймонда. Томас отступил, но не ушёл. Ксимена подняла голову.
— Не рвите их, — сказала она.
Виктория замерла.
— Ты тоже решила стать героиней?
— Нет. Я просто больше не хочу подписывать ложь.
Она достала из сумки связку ключей и положила на стол.
— Ключи от архива. Там копии всех платежей. Я сохранила их, потому что боялась, что вы уничтожите оригиналы.
Брендан посмотрел на неё с ненавистью.
— Ты предаёшь меня?
— Я предала Нору, когда согласилась на первый лимит. Второй раз не смогу.
Виктория попыталась вырвать у неё связку, но Томас встал между ними. Никто не вызвал охрану. В этом уже не было необходимости: власть в комнате изменилась без крика и приказов.
Я взяла документы.
— Ксимена, вы дадите показания добровольно?
Она кивнула.
— И вернёте всё, что можно вернуть.
— Даже если это разрушит компанию?
— Компания уже разрушена. Просто пока стоит на ногах.
Через два дня совет директоров собрался в стеклянной переговорной на тридцать втором этаже. За длинным столом сидели люди, которые годами улыбались Брендану и называли его дальновидным руководителем. Перед каждым лежала копия журнала из клиники, платежи фонда и заключение врача.
Брендан вошёл последним. Галстук был завязан неровно, под глазами залегли тени. Он остановился возле моего кресла.
— Ты действительно отстранишь меня?
— Да.
— После всего, что мы пережили?
Я посмотрела на него.
— Именно после всего, что мы пережили.
Он сжал губы.
— А дом?
— Продадим. Часть денег уйдёт в фонд. Остальное разделит брачный договор.
— Ты оставишь меня ни с чем?
— Нет. Я оставлю тебе то, что ты защищал: возможность отвечать за собственные решения.
На голосовании Брендан потерял должность. Виктория лишилась места в совете и права распоряжаться семейными счетами. Ксимена передала архив, а затем сама подписала заявление об уходе. Томас получил оплату за свидетельство не от меня, а из резервного фонда клиники: он отказался брать деньги лично.
Доктора Мейсон я попросила возглавить медицинскую программу фонда. Она согласилась, но поставила условие.
— Ни одного решения по ребёнку не принимать бухгалтеру, — сказала она.
— Никогда, — ответила я.
Через неделю я пришла в клинику с первым переводом. В кабинете лежала новая коробка с лекарством, а рядом — список детей, которым его должны были выдать бесплатно. Под каждой фамилией стояла дата и имя ответственного врача.
Я достала из сумки маленькую фарфоровую урну Хлои. Не принесла её для фотографии и не поставила на видное место. Просто держала на руках, пока доктор Мейсон показывала мне помещение фонда.
— Мы назовём программу «Сердце Хлои»? — спросила она.
Я посмотрела на урну.
— Нет. Пусть её имя будет в документах, а помощь — в руках тех, кому она нужна.
В тот вечер я вернулась в пустую комнату дочери. Кроватку уже разобрали рабочие. На полу осталась та самая пластмассовая звезда, которую Брендан раздавил каблуком. Я подняла её и увидела внутри трещины крошечный рисунок: Хлоя когда-то нарисовала на игрушке красное сердце.
Я отнесла звезду не в коробку с вещами и не в фондовый кабинет. Я положила её в первый шкафчик медицинского центра, рядом с запасами лекарства. Туда, где каждый новый врач должен был её увидеть.
Утром туда пришла молодая женщина с мальчиком на руках. Ребёнок тяжело дышал, а мать всё время спрашивала, сколько стоит лечение.
Доктор Мейсон открыла шкафчик со звездой.
— Для него уже оплачено, — сказала она.
Женщина заплакала.
Я стояла в дверях и держала в ладони ленту с именем Хлои. Больше всего я боялась, что её короткая жизнь растворится в чужих расчётах, лимитах и подписях. Но теперь каждый выданный препарат возвращал её имя туда, где оно должно было звучать: рядом с чьим-то спасённым сердцем.
Мальчик поднял глаза на красное сердце внутри пластмассовой звезды и прошептал:
— Это мне поможет?
Доктор Мейсон посмотрела на меня.
Я кивнула.
— Да. Хлоя уже помогла.
Пропустили начало?
