ЧАСТЬ 4
Я не взяла конверт сразу.
За стеклянными дверями больницы шёл дождь. Капли ползли по поверхности, и огни машин превращались в длинные дрожащие полосы.
— Кто вы? — спросила я.
— Виктор Руднев. Адвокат Марты Левин.
— Той женщины, у которой Сорен украл деньги?
— Той женщины, которая умерла месяц назад.
Я всё-таки взяла конверт.
Он был плотный, цвета топлёного молока, с тиснением в виде маленького ключа. На обратной стороне стояла печать нотариуса.
— Почему вы сказали, что Ника в опасности?
Виктор посмотрел на Кассиана.
— Потому что Сорен оформлял часть переводов через счета, открытые на имя вашей дочери.
У меня похолодело лицо.
— Ей восемь лет.
— Именно поэтому он рассчитывал, что никто не станет задавать вопросы.
Из-за двери донёсся крик Сорена.
— Елена! Не слушай их! Я всё делал ради семьи!
Я обернулась.
Сотрудники службы безопасности выводили его по коридору. Его белая рубашка была смята, на воротнике темнело пятно от пота. Он уже не выглядел человеком, который спасает жизни.
Он выглядел человеком, который понял: спасать его больше никто не будет.
— Елена, позвони мне! — крикнул он.
Я не ответила.
Виктор коснулся моего плеча.
— Теперь вам нужно уехать домой и не разговаривать с ним без адвоката.
— У меня дома ребёнок.
— Тогда тем более.
Через десять минут мне позвонила моя сестра Лада. Ника была у неё после школы.
— Елена, что случилось? — спросила Лада. — Ника услышала новости по телефону.
— Забери её к себе. Я приеду.
— Ты одна?
Я посмотрела на Кассиана.
— Уже нет.
В тот вечер Сорен звонил двадцать семь раз.
Сначала он просил.
Потом объяснял.
Потом обвинял.
«Ты разрушишь жизнь отца своей дочери».
«Если ты выступишь против меня, Ника всё узнает».
«Я делал это, чтобы закрыть долги».
«Ты обязана мне поверить».
Я сохранила все сообщения.
На следующий день его адвокат приехал к нам домой. Он был молодым, аккуратно выбритым и всё время поправлял серебряные часы на запястье.
— Мой клиент готов предложить мирное соглашение, — сказал он.
— Что именно он предлагает?
— Вы отзываетесь от заявления, а он оставляет вам дом и часть накоплений.
Я посмотрела на него.
— Он уже оставил мне дом.
— Елена, вы не понимаете последствий.
— Понимаю. У меня есть банковские выписки, записи с камер и ваша подпись на соглашении.
Адвокат замолчал.
— Какая моя подпись?
Я достала копию из папки Виктора.
— Вы подтвердили, что видели меня на встрече, которой не было.
Он долго смотрел на бумагу.
— Я не знал, что документы поддельные.
— Тогда вам стоит первым рассказать об этом следователю.
Он снял часы и положил их на стол.
— Я больше не представляю Сорена.
Так началась его паника.
Он звонил в больницу, пытался заблокировать счета, требовал удалить записи с камер. Но доктор Мельникова уже передала материалы следователю, а Кассиан сделал копии и отправил их в несколько мест.
Никто больше не мог запереть правду в одном сейфе.
Через неделю Сорен попросил меня прийти на очную встречу.
Мы сидели в небольшой комнате следственного отдела. Между нами стоял стол, на котором лежал диктофон. На стене тикали дешёвые часы. В углу жужжал обогреватель, покрытый слоем пыли.
Сорен выглядел старше на десять лет.
— Я не хотел, чтобы ты это слышала, — сказал он.
— Но я услышала.
Следователь нажал кнопку.
В комнате зазвучал голос Сорена из записи:
— Если вы не переведёте деньги сегодня, я отправлю сведения в комиссию.
Потом его другой голос, записанный в машине:
— Елена ничего не проверяет. Ей достаточно сказать, что я устал.
Сорен закрыл глаза.
Я смотрела, как он слушает самого себя.
Не мои обвинения.
Не слова следователя.
Собственный голос.
— Я был в отчаянии, — прошептал он.
— Нет, — сказала я. — Ты был уверен, что я никогда не узнаю.
Он вздрогнул.
— Я любил тебя.
— Может быть. Но любовь не подделывает подписи.
— Я исправлю всё.
— Ты уже пытался исправить. Каждый день говорил, что был в больнице.
Сорен опустил голову.
— Ты действительно ничего ко мне не чувствуешь?
Я подумала о том, сколько лет пыталась спасти его от усталости, одиночества, последствий и самого себя.
— Я чувствую усталость, — ответила я. — И впервые она не моя вина.
Через два месяца суд арестовал его счета и назначил слушания по делу о мошенничестве, подделке документов и незаконном разглашении врачебной тайны. Я не присутствовала на каждом заседании. Мне не нужно было видеть, как он падает.
Достаточно было знать, что он больше не может подняться за мой счёт.
Дом тоже изменился.
Сначала он казался огромным и пустым. В шкафу Сорена остались три рубашки, запасной халат и его старый пропуск в больницу. Я сняла пропуск с крючка и положила в ящик.
На кухне долго стояла его кружка с трещиной у ручки.
Я не выбросила её сразу.
Однажды Ника вошла в комнату, держа рисунок.
На нём были мы вдвоём — я и она, под большим жёлтым солнцем. Между нами стоял дом с красной крышей. Папа был нарисован далеко, за забором.
— Он вернётся? — спросила Ника.
Я села рядом.
— Иногда взрослые возвращаются только для того, чтобы попросить прощения.
— А ты его простишь?
— Я могу простить и всё равно не впустить обратно.
Она подумала.
— Это как закрыть дверь, но не запирать сердце?
Я обняла её.
— Именно так.
Через четыре месяца я устроилась администратором в небольшой клинике на другом конце города. Там не было громких операций и ночных срочных звонков. По утрам я включала чайник, раскладывала чистые бланки и открывала окна, чтобы в кабинетах пахло не хлоркой, а мокрыми деревьями.
Кассиан иногда заходил ко мне после смены. Он больше не носил прежний браслет на запястье. Говорил, что теперь это его напоминание: нельзя молчать, когда молчание становится соучастием.
Лада помогала с Никой.
Мы стали ужинать в семь, а не ждать до полуночи.
По субботам я пекла яблочный пирог. Теперь отдельно не откладывала ни кусочка.
Однажды в ноябре выпал первый снег. Ника проснулась раньше меня, прибежала на кухню и прижала ладони к холодному стеклу.
— Мама, смотри! Всё белое!
Я подошла к ней.
Внизу двор был чистым и тихим. На ветках лежал снег, а на крыльце виднелись маленькие следы Никиных сапог.
Тогда на телефон пришло сообщение от Сорена.
«Я вышел под залог. Я понял, что потерял. Дай мне один разговор. Я могу стать другим».
Следом пришло второе:
«Ника спрашивала обо мне?»
Я прочитала оба сообщения и положила телефон экраном вниз.
Раньше я бы ответила сразу.
Раньше я бы искала в его словах раскаяние, даже если там была только новая просьба.
Теперь я написала одно предложение и отправила его Виктору, чтобы тот передал через адвоката:
«Мы не будем возвращаться в жизнь, из которой ты сам нас вывел».
Сорен больше не писал.
Я достала из ящика старый красный больничный шнурок с бумажными бусинами. Ника сделала его в тот вечер, когда ждала отца на своём празднике. Он всё ещё пах немного пылью и детским мылом.
Я не выбросила его.
Просто перестала ждать, что он приведёт Сорена домой.
Я повесила шнурок на крючок возле окна. За стеклом падал снег, а Ника смеялась, пытаясь поймать снежинки языком.
Впервые за одиннадцать лет я не накрывала ужин на троих.
И в доме всё равно было тепло.
Пропустили начало?
