ЧАСТЬ 4
Я отошёл от носилок, но не сводил глаз с Бруно. Он лежал рядом с Лёшей, весь в грязи, с разодранной лапой, и тихо дышал, будто только теперь позволил себе устать.
— Какая ещё подпись? — спросил я.
В трубке начальник говорил быстро, почти шёпотом.
— Разрешение на закрытие аварийного прохода. Датировано вчерашним вечером. Подписано твоим именем.
У меня пересохло во рту.
— Я ничего не подписывал.
— Я знаю. Поэтому и звоню. Документ нашли в кабинете Вадима, но там твоя фамилия и номер служебного удостоверения.
Я посмотрел на мужчину у стены. Наручники уже защёлкнулись на его запястьях, однако лицо у него было не испуганным, а торжествующим.
— Он подставил тебя, — сказал Роман.
— Нет, — ответила Марина с носилок. — Он пытался подставить не только его.
Врач наклонился к ней.
— Вам нельзя говорить.
— Если я сейчас замолчу, он снова превратит чужую подпись в свою страховку.
Она попросила достать из её пакета тонкую тетрадь с оторванной обложкой. Внутри были даты, суммы и фамилии. Между страницами лежала копия моего старого рапорта о проверке пекарни.
Я вспомнил тот день: шесть недель назад я действительно приезжал к Вадиму после жалобы на опасный подвал. Он показал мне закрытую дверь, уверял, что за ней только пустая кладовая. Я потребовал убрать строительный мусор и обещал вернуться с инспектором.
Но через два дня мой рапорт исчез из общей папки.
— Ты заметил? — спросил Роман.
— Нет. Я был уверен, что дело передали в хозяйственный отдел.
— Вадим не просто прятал подвал. Он собирал документы, чтобы потом сказать, будто мы разрешили работы.
Вадим усмехнулся.
— Вы сами ничего не проверяли. Всем было удобнее верить, что там безопасно.
Я подошёл к нему.
— Ты знал, что Лёша жив.
— Я слышал его. Но если бы открыл решётку, нашли бы Марину и счета.
— Поэтому оставил его там?
— Я должен был спасти пекарню!
— Пекарня уже принадлежала банку, — тихо сказала Марина. — Ты не спасал её. Ты хотел получить страховую выплату и уехать.
Вадим резко повернулся к ней.
— Замолчи!
— Нет. Теперь ты послушаешь.
Она достала из пакета последний лист. Это был договор страхования, по которому выплата полагалась только после официального признания здания аварийным. Вадим собирался обрушить часть подвала, обвинить городские службы и получить деньги. Лёша и Марина стали для него не людьми, а помехами.
Роман забрал бумаги. Вокруг нас стояли спасатели, мать Лёши, продавщица и десятки свидетелей. Никто больше не снимал происходящее на телефоны. Все смотрели на мальчика.
Лёша открыл глаза.
— Бруно останется со мной?
Мать заплакала и погладила его по волосам.
— Если врачи разрешат, мы заберём его домой.
Бруно поднял голову и попытался встать. Лапа подломилась. Я поддержал его за грудь.
— У него есть хозяин? — спросил я.
Мать Лёши покачала головой.
— Бруно был нашим. Мы взяли его из приюта, когда Лёша был маленьким. Два месяца назад он пропал во время грозы. Мы думали, что его увезли.
Я посмотрел на зелёный ошейник. Под грязью проступила маленькая металлическая пластинка, повернутая внутрь. На ней были выгравированы имя и номер телефона, стёртый почти до нуля.
— Он сам нашёл дорогу обратно, — сказал я.
— Он нашёл Лёшу, — поправил меня Роман.
У машины скорой помощи мать опустилась перед Бруно на колени.
— Прости, что мы не искали тебя дольше, — прошептала она.
Бруно лизнул её ладонь, а потом потянулся к носилкам сына. Лёша слабо улыбнулся.
— Я говорил, что он меня не бросит.
Вадима увели не под крики толпы, а под ровный гул спасательного генератора. Его пекарню закрыли до проверки, но самое тяжёлое для него произошло ещё раньше: страховая компания получила документы Марины и отказала в выплате, а банк забрал оборудование за долги. Он потерял именно то, ради чего запер людей в темноте.
Марина выжила. Лёше наложили гипс, и врачи сказали, что он снова будет ходить. Моё имя очистили после проверки, но старый рапорт вернулся в дело с пометкой о служебной халатности. Я получил выговор за то, что поверил чужим словам и не настоял на повторном осмотре подвала.
Я подписал его сам.
Это было справедливо.
Через три дня я приехал в клинику. Лёша сидел на кровати, а Бруно лежал у его ног, хотя ветеринар ещё не разрешал ему долго ходить. На тумбочке стояла маленькая бумажная табличка: «Посетители только с разрешения врача».
— Ты нарушаешь правила, — сказал я собаке.
Бруно поднял морду.
— Он охраняет меня, — ответил Лёша. — Можно, чтобы он потом охранял пекарню?
— Пекарни больше нет, — сказала его мать. — Но мы нашли помещение для маленькой мастерской. Марина будет вести счета, а я возьму Бруно домой.
Лёша нахмурился.
— А Андрей?
Я не сразу понял, что он смотрит на меня.
— А что Андрей?
— Он тоже будет приходить?
Вопрос оказался тяжелее любой благодарности. Я достал из кармана копию старого рапорта и положил рядом с его гипсом.
— Пока ты не научишься сам отличать опасную решётку от безопасной, буду приходить.
— А если научусь?
— Тогда буду приходить, потому что Бруно меня уже запомнил.
Собака приподняла голову, и его ухо смешно загнулось вперёд.
Лёша рассмеялся, впервые после спасения по-настоящему.
Я вышел из палаты, когда из коридора донёсся звук металлического колёсика — санитар вёз пустую каталку. Бруно мгновенно поднялся, заслонил собой Лёшу и тихо зарычал.
Мальчик положил ладонь ему на спину.
— Всё хорошо, Бруно. Это не решётка.
Пёс посмотрел на него, потом на меня и снова лёг, закрывая собой гипс.
А на зелёном ошейнике блеснула стёртая пластинка с двумя словами: «Домой, Бруно».
