ЧАСТЬ 4
Я открыл сообщение прямо в коридоре клиники.
На экране была фотография банковской выписки. Счёт принадлежал моей матери, но последние переводы шли не в фонд Клары.
Они уходили моему заместителю — Виктору Хейлу.
Каждый месяц.
В течение девяти лет.
Я почувствовал, как внутри что-то тяжёлое наконец встало на место. Виктор был единственным человеком, который знал о старом договоре и настоял, чтобы совет директоров объявил меня неспособным принимать решения.
Я набрал его номер.
— Где ты? — спросил я.
— В главном офисе. Нам нужно обсудить твоё состояние.
— Моё состояние вполне позволяет читать банковские выписки.
На другом конце повисла пауза.
— Дэниэл, ты сейчас расстроен.
— Кто получает деньги со счёта моей матери?
— Это семейные средства.
— Моя мать умерла шесть лет назад.
— И оставила распоряжения.
— Кому именно она распоряжалась платить?
Виктор не ответил.
Я посмотрел на Томаса.
Он молча достал из папки ещё одну бумагу.
— Спроси его, кто подписал доверенность на перевод средств после её смерти.
Я прочитал имя.
Виктор Хейл.
— Ты подделал подпись моей матери, — сказал я.
— Не говори глупостей.
— Ты подделал её подпись, нанял Клару, подделал разрешение на опеку и решил объявить меня недееспособным, чтобы получить контроль над компанией.
— Ты ничего не понимаешь! — сорвался Виктор. — Я спасал компанию, пока ты играл в великого бизнесмена!
— Ты спасал не компанию. Ты спасал свой доступ к деньгам.
Он тяжело задышал.
— Если ты заберёшь счёт, рухнет кредитная линия. Ты потеряешь всё.
Я посмотрел через стекло на Ноа. Медсестра поправляла ему одеяло. На его груди мерцал зелёный свет кардиомонитора.
— Тогда пусть рухнет то, что держалось на краже.
Я отключил вызов.
Клара стояла у стены, скрестив руки.
— Вы думаете, что деньги решат всё? — спросила она.
— Нет. Деньги купят оборудование. А всё остальное придётся исправлять мне.
— Вы бросили их на девять лет.
— Я знаю.
— Одного признания мало.
— Поэтому я не буду просить вас мне верить.
В тот же день я подписал документы на перевод денег клинике и отказался от фонда Клары. Томас представил оригиналы договоров, а врач подтвердил, что операция может быть проведена здесь, если оборудование доставят в течение сорока восьми часов.
Клара попыталась забрать Ноа по старому соглашению.
Но когда нотариус проверил подпись Эмили, подделка стала очевидной. Клара не кричала. Она просто собрала бумаги и сказала:
— Вы разрушили единственную систему, которая могла его спасти.
— Нет, — ответил я. — Вы сделали так, чтобы мать боялась обратиться за помощью. Это не система. Это выкуп.
Эмили сидела рядом с Ноа и держала его за пальцы.
— Дэниэл, я должна сказать тебе ещё кое-что.
Я сел напротив.
— Я слушаю.
— Когда ты выгнал меня, я не сразу уехала в Кентукки. Три ночи я жила на вокзале. Потом нашла работу у Томаса. Он помог мне родить Ноа и спрятать документы. Но я не хотела, чтобы ты узнал о нём только потому, что ему понадобилось твоё сердце.
— Ты думала, я откажусь?
— Я думала, что ты назовёшь его очередной обязанностью.
Эти слова были заслуженными. Оттого они резали сильнее.
— Я бы хотел сказать, что ты ошибалась, — произнёс я. — Но девять лет назад я дал тебе все основания так думать.
Эмили долго смотрела на меня.
— Ты приехал.
— Слишком поздно.
— Но приехал.
В этот момент Ноа открыл глаза.
— Мама, а он правда будет ждать?
Эмили ответила не сразу.
— Если он обещает, пусть скажет сам.
Я наклонился к сыну.
— Я буду ждать здесь столько, сколько понадобится.
— Даже если операция не получится?
У меня перехватило дыхание.
— Даже тогда.
— А если получится?
— Тогда я научусь быть твоим отцом не по документам, а каждый день.
Ноа посмотрел на красный напёрсток в своей руке.
— Мама сказала, что ты раньше смеялся, когда она шила.
— Она шила мне галстуки, которые я никогда не носил.
— Почему?
— Потому что я был идиотом.
Эмили впервые за весь разговор улыбнулась, но улыбка тут же исчезла от боли. Я заметил, как она прижала ладонь к груди.
Врач подошла к ней.
— Вам тоже нужно обследование.
— Со мной всё нормально.
— Вы потеряли сознание у себя дома неделю назад. Это не «нормально».
Я посмотрел на Эмили.
— Почему ты не сказала, что больна?
— Потому что письмо было о Ноа.
— А кто позаботится о тебе?
Она отвела взгляд.
— Я привыкла справляться сама.
Я достал телефон и отменил все встречи, совет директоров и перелёт, который должен был состояться вечером.
— Это не просьба, — сказал я. — Ты поедешь на обследование.
— Я не хочу возвращаться в твою квартиру.
— Я и не предлагаю.
— Тогда куда?
— В клинику. Потом найдём место, где ты не будешь бояться, что за тобой придут.
— А если я не захочу, чтобы ты был рядом?
Я кивнул.
— Тогда я буду рядом настолько, насколько ты разрешишь. Даже если это будет стул в конце коридора.
Она долго молчала, а потом протянула мне красный напёрсток.
— Возьми.
— Зачем?
— Ноа считает, что он приносит удачу. А мне кажется, что он просто напоминает: некоторые вещи можно потерять, но нельзя делать вид, будто их никогда не было.
Я сжал напёрсток в ладони.
Через два дня Ноа перевели в операционную. Перед этим он попросил меня завязать ему шнурок на больничной обуви. Пальцы у меня дрожали, и узел получился кривым.
— Ты не умеешь, — заметил он.
— Я учусь.
— У отцов это обязательно?
— У настоящих — да.
Операция длилась шесть часов. Я сидел на пластиковом стуле рядом с Эмили, а Томас в это время передал документы в совет директоров. Виктора отстранили в тот же день. Клара потеряла право работать с программой, а счета фонда заморозили до окончания проверки.
Но я не стал возвращаться в прежний кабинет.
Я продал пентхаус, отказался от части акций и создал отдельный медицинский фонд — не имени Уитмора, а имени Эмили. Она сначала рассердилась.
— Я не хочу, чтобы ты покупал прощение.
— Я не покупаю его. Я возвращаю то, что у меня украли, и помогаю тем, кого такие люди, как Клара, заставляют выбирать между страхом и долгами.
— А себя ты куда включил?
— Себя я не оправдываю.
Когда врач наконец вышел, мы оба встали.
— Операция прошла успешно. Но ближайшие часы будут решающими.
Эмили закрыла глаза. Я взял её за руку, но не сжал, пока она сама не ответила.
Ночью Ноа очнулся.
— Папа?
Я наклонился к нему.
— Я здесь.
— Ты всё ещё похож на человека из письма?
— На какого?
— На того, который не возвращается.
Я посмотрел на Эмили. Она сидела у кровати, всё ещё слабая, но уже без прежнего страха в глазах.
— Нет, — сказал я. — Я вернулся. И теперь мне придётся доказать это не словами.
Ноа перевёл взгляд на мою ладонь.
— А напёрсток?
Я положил его рядом с его подушкой.
Красный металл поймал свет лампы, а за стеной ровно заработал аппарат, который удерживал его сердце в ритме.
— Пусть лежит у тебя, — прошептал я. — Мне удача нужнее в другом месте.
— Где?
Я посмотрел на Эмили и впервые за девять лет ответил без защиты, богатства и чужих подписей:
— Там, где ты решишь оставить меня.
Пропустили начало?
