ЧАСТЬ 4

— Покажи ещё раз, — сказала я.

Елена развернула телефон экраном ко мне.

Подпись действительно была моей.

Даже завиток у последней буквы совпадал.

Но дата стояла за три месяца до смерти моего отца, когда я жила в другом городе и была на девятом месяце беременности.

— Это подделка, — сказала я.

— Скорее всего.

— Мама пытается продать дом?

— И заявить, что ты отказалась от наследства. Если покупатель завершит сделку, вернуть имущество будет сложнее.

У меня пересохло во рту.

Дерека увезли в участок, Линда осталась одна, а я вдруг поняла: нападение было не единственной причиной, по которой они хотели заставить меня молчать.

Дом принадлежал отцу. После его смерти Линда получила право жить там, но половина имущества должна была перейти мне. Я никогда не спорила с матерью. Мне казалось, что ей нужен этот дом больше, чем мне.

Оказалось, она рассчитывала, что моя привычка уступать однажды станет её собственностью.

Вечером Дерек позвонил из участка.

— Нора, поговори с прокурором и забери заявление.

— Нет.

— Я могу потерять работу.

— Ты мог потерять мою жизнь.

— Я не хотел.

— Но сделал.

Он тяжело выдохнул.

— Мама сказала, что ты всё равно подпишешь отказ. Она говорила, что ты всегда боишься конфликтов.

Я закрыла глаза.

— Спасибо, что сказал.

— Ты ведь понимаешь, что я просто сорвался?

— Понимаю, что ты сейчас пытаешься вернуть контроль.

— Нора…

— Разговор окончен.

Я отключила телефон.

На следующий день Линда пришла к моему дому. Елена заранее установила камеру у крыльца, а Том настоял, чтобы я не открывала дверь одна.

Мама стояла под дождём в том же пальто, в котором приходила в больницу. С капюшона капала вода.

— Я хочу увидеть Мию.

— Нет.

— Я её бабушка.

— И ты угрожала ей.

Линда сжала губы.

— Я испугалась. Дерек был вне себя.

— Ты не пыталась спасти меня. Ты отняла у Мии телефон.

— Я думала, что так будет лучше.

— Для кого?

Она не ответила.

Елена включила запись на планшете.

— Линда, вы сейчас слышите собственный голос. Если вы продолжите давить на Нору или Мию, это будет приложено к делу.

Мама побледнела.

— Вы записываете меня?

— Камера работает на законных основаниях.

Линда повернулась ко мне.

— Ты правда хочешь посадить родного брата?

— Я хочу, чтобы он больше не бил людей.

— А дом? Ты отнимешь дом у собственной матери?

— Я не отнимаю. Я возвращаю то, что ты пыталась украсть.

Она ударила ладонью по калитке.

— Ты всегда была неблагодарной!

Миа стояла в коридоре за моей спиной. Я видела её отражение в стекле.

Я шагнула так, чтобы закрыть дочь собой.

— Уходи.

Линда посмотрела на Мию и тихо сказала:

— Я всё равно твоя бабушка.

Миа спряталась за моё плечо.

— Бабушки не пугают детей, — прошептала она.

Линда замерла.

Потом ушла.

Через неделю экспертиза подтвердила: подпись на отказе была поддельной. Нотариус признал, что документы принесли от его имени, но настоящую регистрацию не проводили. Покупатель отказался от сделки, а попытка продать дом стала отдельным доказательством обмана.

Дерек признал вину в нападении после того, как прокурор показал ему восстановленную запись. Суд назначил ему обязательное лечение от зависимости, запрет на контакт со мной и Мией и общественные работы. Он не получил право приближаться к дому.

Линда не понесла тюремного наказания, но суд запретил ей общаться с Мией без надзора. Дом перешёл в совместное владение, и через несколько месяцев мы продали его. Я не хотела жить в комнатах, где каждый скрип напоминал о том вечере.

Самым тяжёлым стал день, когда мы забирали вещи.

В столовой всё ещё стояла та самая тарелка с пирогом. На ковре остался светлый прямоугольник от стола, который Линда убрала после нападения.

Миа нашла в шкафу свою розовую кружку.

— Заберём?

— Если хочешь.

Она покачала головой.

— Нет. Здесь она мне больше не нравится.

В коридоре я увидела фотографию отца. Линда сняла её со стены и оставила на подоконнике лицом вниз.

Я подняла снимок, протёрла стекло и взяла с собой.

У двери лежал деревянный маяк, который вернули из полиции. На его обратной стороне всё ещё можно было разобрать неровную надпись Мии: «Домой».

Я положила его в карман.

Через три месяца мы жили в небольшом городе у реки. Я устроилась координатором в центре помощи женщинам. Каждый вторник помогала заполнять заявления тем, кто раньше боялся назвать вещи своими именами.

Миа снова спала с открытой дверью.

Она записалась в кружок рисования и нарисовала нас на берегу: две фигуры, жёлтый дом и красный маяк на скале.

— Почему маяк красный? — спросила я.

— Чтобы его было видно в темноте.

Я не смогла ответить сразу.

В ноябре выпал первый снег. Мы шли из школы, и Миа рассказывала, как её подруга перепутала дроби. Она смеялась, размахивая варежками, и впервые за долгое время не оглядывалась на проезжающие машины.

Вечером пришло сообщение с неизвестного номера.

«Я лечусь. Мама говорит, ты слишком далеко зашла. Мы можем всё исправить. Дерек».

Через минуту появилось второе.

«Я скучаю по тебе».

Я долго смотрела на экран.

Раньше я бы ответила. Объяснила. Простила бы ещё до того, как он попросил.

Теперь я написала только одно предложение:

«Я не вернусь туда, где мою безопасность называют семейной проблемой».

Потом заблокировала номер.

Миа сидела за кухонным столом и выводила фломастером окна на рисунке.

— Мама, теперь мы правда дома?

Я посмотрела на жёлтый свет, на её варежки у батареи, на кружку с треснувшей ручкой и на деревянный маяк возле ключей.