ЧАСТЬ 4
Я выбежала из самолёта первой, хотя капитан велел мне ждать рядом с Ириной.
В десять пятьдесят восемь утра трап блестел от дождя. Внизу стояла мама, бледная, с мокрыми волосами, а рядом с ней — худой мужчина в рабочем комбинезоне.
Он держал жестяную коробку из-под инструментов.
У меня подкашивались ноги.
— Наоми, подойди ко мне, — сказала мама.
— Это он?
Мужчина кивнул.
— Даниэль Попеску. Я работал механиком на том рейсе.
Мама крепко обняла меня. От её пальто пахло мятным чаем и аптечным спиртом — тем самым запахом, который я помнила с больничных коридоров.
— Ты не должна была узнать всё так, — прошептала она.
— А как я должна была узнать?
Она закрыла глаза.
— Когда могла бы выдержать.
— Я выдержала.
За моей спиной появились капитан, Ирина и Воронеску. Последний уже не выглядел хозяином самолёта. Галстук съехал набок, на виске блестел пот.
— Даниэль, — сказал он. — Ты умер для всех.
— Для вас, — ответил механик. — Не для себя.
Он поставил коробку на металлическую ступеньку трапа. Крышка была перевязана старым электропроводом.
— После аварии я выжил. Меня нашли через два дня в больнице под чужой фамилией. Виктор пришёл туда раньше комиссии.
— Я хотел помочь тебе, — огрызнулся Воронеску.
— Вы предложили мне деньги и приказали сказать, что неисправность появилась уже после вылета.
— Ты был без сознания.
— Но не глухой.
Механик достал из коробки толстый журнал в пластиковом пакете. Его края почернели, несколько страниц слиплись от воды.
Я увидела папину фамилию на обложке.
Мама зажала рот ладонью.
— Даниэль, почему ты не пришёл раньше?
— Приходил. Дважды. Ваш муж не отвечал. Потом мне сказали, что Наоми никогда не должна увидеть этот журнал, если вы хотите сохранить опеку.
Мама вздрогнула.
— Он угрожал забрать меня?
— Нет, — сказал Даниэль. — Он угрожал забрать вашу дочь.
Воронеску шагнул к нему.
— Осторожнее с обвинениями.
— В журнале есть всё. Давление в системе, время отключения резервного насоса и ваша подпись. Но важнее другое.
Он раскрыл страницу, исписанную карандашом.
— Дариус оставил запись для меня. Он понял, что Виктор собирается скрыть неисправность, и попросил меня вывести самолёт из эксплуатации. Я не успел. Виктор приказал буксировщику подать питание.
Я смотрела на строки, будто папа писал их вчера.
«Если Наоми когда-нибудь спросит, скажите ей: я держал штурвал не ради компании. Я держал его ради людей».
У меня задрожали губы.
— Он знал, что не выживет?
Даниэль кивнул.
— Он знал, что посадка будет тяжёлой. Но до последней секунды думал о пассажирах.
Воронеску резко засмеялся.
— И что вы хотите? Чтобы все поверили словам мёртвого пилота и старого механика?
Ирина подняла документ.
— Не словам. Подписям.
Капитан добавил:
— И журналу технического обслуживания. Он уже отправлен в комиссию вместе с показаниями Ирины.
— Вы разрушите компанию, — прошипел Воронеску.
— Нет, — сказала мама. — Её разрушили вы, когда решили, что прибыль важнее людей.
Он посмотрел на меня.
— Наоми, ты не понимаешь. Если бы я отменил тот рейс, компанию закрыли бы. Сотни людей потеряли бы работу. Я выбрал меньшее зло.
— Моего отца вы тоже назвали меньшим злом?
Вопрос повис между нами.
На лице Воронеску проступило что-то похожее на усталость. Но сожаления я не увидела.
В этот момент из терминала вышли представители совета авиакомпании. Среди них был седой мужчина с папкой.
— Виктор, — сказал он, — совет принял решение. До завершения расследования вы отстранены от всех должностей. Акции, которые вы получили после аварии, замораживаются. Семьи погибших получат доступ к архивам.
— Вы не можете!
— Уже можем.
Воронеску повернулся к капитану.
— А рейс?
— Пассажиры будут пересажены. Самолёт останется на земле до полной проверки.
Он обвёл взглядом людей, собравшихся у трапа. Женщина с телефоном всё ещё снимала, но теперь держала его ниже. Никто не смеялся. Никто не торопил меня.
Мама взяла меня за руку.
— Поедем домой.
Я посмотрела на самолёт. Место 2А оставалось пустым за стеклом салона. На подлокотнике лежала моя латунная булавка-самолётик: она отцепилась от сумки, когда Воронеску схватил меня.
Я вернулась за ней.
Капитан поднял булавку и протянул мне.
— Твой отец носил такую же, — сказал он. — Только его была стальная.
— Почему он мне об этом не рассказывал?
— Потому что хотел, чтобы ты выбрала не его профессию, а свою.
Я приколола самолётик обратно к сумке.
Даниэль достал из коробки последний предмет — маленькую медную бирку с номером аварийного насоса.
— Это было у Дариуса в кармане, — сказал он. — Я сохранил её, потому что боялся забыть его лицо.
Мама взяла бирку, но потом вложила её в мою ладонь.
— Пусть будет у тебя.
Я сжала холодный металл.
Воронеску уже уводили сотрудники аэропорта. Он не сопротивлялся. У трапа он вдруг остановился и посмотрел на меня.
— Ты всё равно не знаешь, что сделал твой отец после посадки.
Я подняла голову.
— Знаю. Он спас людей.
— Он спас и меня, — тихо сказал Воронеску. — А я всё равно его предал.
Это было первое честное, что он произнёс за весь день.
Но оно ничего не исправило.
Мама открыла журнал на странице с папиной записью. Дождевые капли стучали по пластику, а буквы расплывались у меня перед глазами.
Я провела пальцем по последней строке.
«Если Наоми когда-нибудь спросит, скажите ей: я держал штурвал ради людей».
Из громкоговорителя объявили новый выход на посадку. Пассажиры нашего отменённого рейса разошлись по терминалу, а пустой самолёт остался под дождём, неподвижный и огромный.
Я приколола медную бирку рядом с латунным самолётиком.
И впервые поняла: папа оставил мне не страх перед небом, а причину однажды снова подняться в него.
Пропустили начало?
