ЧАСТЬ 4
Я взял телефон, но не успел нажать кнопку ответа.
Звонок оборвался.
Через секунду пришло сообщение: «Приезжайте в старую часовню на улице Санта-Моника. Один. Восемь утра».
Восемь утра наступало через сорок минут.
В палате Ноа тихо пищал аппарат. Мальчик рисовал на обороте больничного листа новый кораблик, выводя толстые чёрные окна.
— Вы останетесь? — спросил он.
Я посмотрел на Маргарет.
— Операцию начнут?
— Если деньги будут переведены до семи тридцати.
— Тогда останусь.
Виктор рассмеялся коротко и зло.
— У тебя нет доступа к счёту. Все полномочия у компании.
Я достал телефон и позвонил своему бухгалтеру.
— Эдвард, мне нужна сумма на операцию Ноа. Переведи сейчас.
— Киану, это крупный платёж. Нужны документы.
— Документы будут через час.
— Так не работает.
— Тогда пусть сегодня заработает иначе.
Я продиктовал реквизиты. Маргарет смотрела на меня, прижав ладонь к груди.
Через пять минут врач вошёл в палату.
— Деньги поступили, — сказал он. — Мы готовим ребёнка.
Ноа поднял голову.
— А кораблик можно взять с собой?
— Обязательно, — ответил я.
Мальчик протянул мне рисунок. На нём было море, маленькая лодка и огромная звезда над мачтой.
— Это Ава? — спросил я.
Он пожал плечами.
— Это тот, кто показывает дорогу.
Я вышел из палаты, потому что не хотел, чтобы кто-то видел моё лицо.
В семь сорок мы с Томасом ехали к часовне. Виктор остался в больнице. Перед тем как закрылись двери лифта, он крикнул:
— Ты думаешь, люди полюбят тебя сильнее, если узнают, каким ты был?
Я ответил:
— Я больше не собираюсь быть удобным для их любви.
У часовни нас встретил седой мужчина в коричневом пальто. Он держал в руке деревянную шкатулку с обожжённым краем.
— Вы Киану?
— Да.
— Меня зовут Даниэль Мур. Я работал водителем у Дженнифер.
Он открыл шкатулку. Внутри лежал блокнот с потрёпанной обложкой и маленький ключ от банковской ячейки.
— Она передала мне это за два дня до аварии, — сказал он. — Просила отдать вам, когда вы перестанете обвинять себя.
Я не коснулся блокнота.
— Что там?
— Не оправдание. Её решение.
На первой странице стоял её почерк: «Киану должен узнать, что Ава стала началом, а не концом».
Даниэль рассказал: Дженнифер действительно создала фонд. Но деньги поступали не только от неё. Первый крупный перевод сделал Ривер незадолго до смерти. Он оставил почти все сбережения детскому отделению, потому что однажды увидел, как я разговаривал с больным мальчиком у студии.
Я сел на деревянную скамью.
— Ривер никогда мне об этом не говорил.
— Он сказал, что вы бы попытались его остановить.
Томас отвернулся к витражу.
— Почему Виктор получил доступ?
Даниэль открыл последнюю страницу.
— Потому что после смерти Дженнифер вы подписали доверенность. Но она оставила условие: фонд должен перейти к вам, когда вы сами выберете, что будете делать с его именем.
Я вспомнил тот день. Белая комната, кипа бумаг, мой палец, поставленный там, где показал Виктор. Я думал, что оформляю продажу старого дома.
— Он обманул меня.
— Да. Но есть ещё кое-что.
Даниэль вынул из шкатулки фотографию. На ней Дженнифер стояла у больничной стены, рядом с ней — молодая Маргарет и Ривер. На обороте была дата и короткая фраза: «Если Киану откажется от фонда, передать всё детям, а не его имени».
Вот чего я не ожидал.
Фонд не принадлежал мне. И не должен был принадлежать.
Он принадлежал тем, ради кого его создали.
В девять тридцать мы вернулись в больницу. Виктор ждал у кабинета директора, окружённый папками и двумя представителями компании.
— Ты не можешь отменить соглашение, — сказал он.
— Могу.
— У тебя нет права.
Я положил блокнот на стол.
— Право есть у Дженнифер. И у Ривера. И у детей, чьи имена ты превратил в строку отчёта.
Директор клиники взял документы. Маргарет объяснила каждый перевод. Томас показал журнал, где двадцать лет вручную записывал все поступления. Виктор пытался перебить их.
— Это непроверенные бумаги!
— Тогда проверьте, — сказал я.
Он схватил блокнот и вырвал страницу.
На странице были имена детей.
Но рядом с каждым именем стояла дата и подпись Виктора — не как владельца фонда, а как человека, подтверждавшего незаконные переводы на счета своей компании.
Он сам уничтожил единственное доказательство, которое могло выглядеть как его защита.
— Ты понимаешь, что делаешь? — прошептал он.
— Да. Возвращаю деньги туда, откуда ты их забрал.
Он посмотрел на меня с настоящим страхом.
— Ты потеряешь всё.
— Нет. Я потерял всё раньше.
Это была не красивая фраза. Она просто оказалась правдой.
Виктора отстранили от управления фондом в тот же день. Компания расторгла с ним договор после проверки счетов. Он не попал в газетные заголовки, потому что я не отдал им историю. Я передал документы независимому попечительскому совету, а его самого попросил вернуть каждую украденную сумму.
Он вернул не всё.
Но продал дом, машину и долю в компании. Деньги ушли на лечение детей. Когда Маргарет сообщила мне об этом, я ничего не почувствовал к Виктору — ни злости, ни торжества. Только усталость от того, сколько людей годами принимали молчание за разрешение.
Вечером врач вышел из операционной.
— Ноа жив. Операция прошла успешно.
Я прислонился к стене. Томас рядом тихо заплакал, пряча лицо в ладонях.
— Вы знали, что Дженнифер собиралась назвать фонд именем Авы? — спросил я.
— Да.
— Почему она не сказала мне?
— Потому что боялась, что вы будете помогать детям только из чувства вины.
Я вошёл в палату, когда Ноа уже проснулся. Бумажный кораблик лежал возле его подушки, слегка помятый.
— Вы нашли того, кто показывает дорогу? — спросил он.
Я достал из кармана старую больничную бирку Авы. Двадцать лет я носил её с собой и никому не позволял касаться.
— Да, — ответил я. — Но дорогу всё равно придётся пройти самому.
Ноа протянул руку.
— Можно посмотреть?
Я отдал ему бирку.
Он не прочитал имя. Он просто положил её рядом с бумажным корабликом.
На следующий день я подписал новые правила фонда. Ни одного портрета на стене. Ни одного упоминания в рекламных роликах. Любой ребёнок должен был получать помощь независимо от того, знает ли кто-нибудь имя человека, который внёс деньги.
Когда журналисты спросили, почему я столько лет скрывал благотворительность, я ответил:
— Потому что помощь не становится добрее от аплодисментов.
А потом вышел из здания и услышал, как внизу, у больничного фонтана, Ноа спорит с Маргарет о цвете мачты на новом кораблике.
— Она должна быть красной! — кричал он.
— Нет, жёлтой! — смеялась Маргарет.
Я остановился на лестнице.
В кармане больше не было бирки. На её месте лежал мятый рисунок Ноа, а внизу, под кривой линией моря, он написал одно слово: «Плывём».
Я прижал лист к ладони, пока краска не отпечаталась на коже.
И впервые имя Авы звучало не как прощание, а как направление для корабля.
Пропустили начало?
