ЧАСТЬ 4

Это было имя моего деда.

Отец не ответил.

Телефон продолжал дрожать в его руке, и каждый новый звонок отдавался в палате коротким металлическим звуком.

— Дай сюда, — сказала я.

— Ты не понимаешь, что происходит.

— Тогда объясни.

Он прижал телефон к груди.

Хлоя вырвала его из пальцев отца и включила громкую связь.

— Виктор? — раздался хриплый мужской голос.

Я узнала его не по голосу. Я узнала дыхание между словами — тяжёлое, с паузами, как у человека, который давно живёт с болью.

— Дедушка? — спросила я.

За линией несколько секунд молчали.

— Клара, девочка моя, прости, что заставил тебя ждать.

У меня подогнулись пальцы.

Отец рванулся к телефону, но Дэвид удержал его за плечо.

— Ты умер, — прошептала я.

— Так решил твой отец. Я не умер. Я лежал в закрытом реабилитационном центре после инсульта. Мне запретили звонить, а документы о моём переводе подписали чужой рукой.

Марта зажала ладонью рот.

София стояла у двери, прижимая к груди жёлтое одеяло Маи.

— Почему ты не вышел раньше? — спросила я.

— Я пытался. Но каждый раз мне говорили, что ты не хочешь меня видеть. Потом я понял, что деньги, которые должны были идти тебе, исчезают. Я попросил старую знакомую проверить счета. Сегодня утром она сообщила, что у тебя родилась дочь.

Отец наконец вырвался из руки Дэвида.

— Он ничего не докажет! Этот человек едва говорит и не понимает, сколько лет прошло!

— Понимаю достаточно, — ответил дедушка. — Особенно понимаю, кто продал мои доли без разрешения.

Хлоя посмотрела на отца.

— Ты говорил, что дед оставил всё тебе.

— Я спасал компанию!

— От кого? От собственной внучки?

Он ударил ладонью по столу. Металлическая коробка подпрыгнула, ключ внутри звякнул.

— Клара не справится! Она всегда была слишком мягкой. Она отдавала деньги, потому что её легко убедить. А ты, Хлоя, должна была поддержать меня.

Это признание повисло между нами страшнее любого документа.

Даже отец понял, что сказал лишнее.

Я посмотрела на него и вдруг увидела не чудовище, а испуганного человека, который годами строил дворец из чужих денег и теперь заметил, что под ногами нет пола.

— Тебе нужен был не Оливер, — сказала я. — Тебе нужен был повод назвать себя наследником.

Он не ответил.

В палату вбежала София.

— Мая перестала отвечать на прежний режим вентиляции. Ей срочно нужен препарат, а запас фонда клиники заблокирован.

— Сколько времени? — спросил Дэвид.

— Десять минут до перевода в операционный блок.

Марта открыла металлическую коробку и достала ключ.

— Банковская ячейка. В ней лежит резервный чек фонда. Ваша мать оставила его на случай, если кто-то попытается вывести деньги.

Отец бросился к ней.

— Вы не имеете права!

— Имею, — сказала я. — Потому что документ подписан мной как законным управляющим.

Я не могла встать. Дэвид подложил под спину подушку, а Марта принесла бумаги. Рука дрожала так сильно, что перо царапало страницу.

Отец стоял рядом.

— Если ты подпишешь, компания рухнет, — сказал он.

— Нет. Рухнет твоя схема.

— Ты уничтожишь семью.

— Семью уничтожил не я.

Я поставила подпись.

Через двадцать минут препарат оказался в отделении. Мая пережила ночь, хотя врачи предупредили: впереди ещё много опасных дней.

А утром к отцу пришла не полиция и не следователь. Пришли люди, которых он больше всего боялся: кредиторы, которым он обещал моё бюро, и нотариус, который принёс уведомление о прекращении его полномочий.

Хлоя сидела рядом со мной, бледная и без украшений.

— Я подпишу показания, — сказала она. — Я видела, как он подделывал твои документы.

Я долго молчала.

— Почему?

Она посмотрела на стекло отделения, за которым дышала Мая.

— Потому что сегодня мой сын впервые стал для меня ребёнком, а не билетом в его красивую жизнь.

Отец услышал это и опустился на стул.

Ему оставили квартиру, личные вещи и право навещать Оливера только по согласованию с Хлоей. Компания перешла под моё управление. Долги, которые он набрал от моего имени, пришлось оспаривать, и часть денег я всё равно потеряла. Не всё возвращается вместе с правдой.

Дедушка приехал в больницу через три дня. Его привезли в кресле, укрытого клетчатым пледом. Он остановился перед боксом Маи и положил ладонь на стекло.

— Она похожа на твою мать, — сказал он.

— Я почти ничего о ней не помню без его рассказов.

— Тогда я расскажу всё сам.

Я впервые позволила себе не защищать отца в разговоре о прошлом.

Дедушка рассказал, что мама хотела назвать меня наследницей не ради денег. Она боялась, что отец превратит талант дочери в источник прибыли, а потом убедит её, будто любовь нужно покупать ежемесячным переводом.

Она ошиблась только в одном.

Я действительно поверила.

Через неделю Хлоя принесла мне папку. Внутри лежали договоры, которые она подписала в день рождения Оливера.

— Здесь ещё один документ, — сказала она.

Я открыла его.

Это было её заявление об отказе от отцовской доли в компании и передаче своей части в фонд лечения недоношенных детей.

— Ты не обязана это делать.

— Обязана не перед тобой. Перед собой.

— Хлоя, фонд почти пуст.

— Тогда пусть начнёт с него.

Я посмотрела на неё и впервые увидела не сестру, которая забирала всё, а женщину, которую отец много лет учил просить вместо того, чтобы выбирать.

Мы не обнялись.

До этого было ещё далеко.

Но она осталась рядом, когда врач вынес из бокса маленький свёрток и разрешил мне прикоснуться к ладони Маи.

Пальцы моей дочери сомкнулись вокруг указательного пальца Хлои.

Хлоя заплакала.

А я достала из кармана карточку с номером банковской ячейки — ту самую, которая годами ждала меня в металлической коробке. На обратной стороне мама написала всего одну фразу:

«Не позволяй им убедить тебя, что спасение семьи важнее спасения ребёнка».

Я передала карточку дедушке.

— Что мы сделаем с фондом? — спросила я.

Он улыбнулся Мае через стекло.

— Откроем его именем.

Я покачала головой.

— Нет. Её именем.

В тот момент аппарат рядом с боксом издал ровный, спокойный сигнал. Мая сама сделала вдох.

София вытерла глаза рукавом и прошептала:

— Слышите? Она борется.

Я прижала ладонь к стеклу.

— Тогда пусть весь этот дом учится дышать вместе с ней.