ЧАСТЬ 4
Я не сразу поняла услышанное.
— Что вы сказали?
Заведующая прикрыла микрофон ладонью.
— Женщина представилась вашей сестрой. Она говорит, что у неё есть документы о подмене ребёнка в роддоме.
У меня пересохло во рту.
Моей сестры не было в живых уже шесть лет.
— Попросите её назвать девичью фамилию, — сказала я.
Заведующая повторила вопрос в телефон.
Через несколько секунд её лицо изменилось.
— Она назвала фамилию вашей матери.
Я посмотрела на Никиту. Он сидел, прижав к груди закрытую упаковку печенья, и не понимал, почему взрослые снова говорят о нём так, будто его самого рядом нет.
— Это не настоящая мать, — сказала я. — Андрей нашёл кого-то, кто сыграет нужную роль.
Вера кивнула.
— Он понял, что обвинение в отношении вас может не сработать. Теперь пытается создать сомнение в самом родстве.
Я вспомнила его порезанный палец, сумку с инструментами, разговоры о наследстве, которые он прекращал, когда входил Никита. Вспомнила ещё одну деталь: полгода назад Андрей настоял, чтобы у сына забрали кровь для «расширенного семейного обследования». Тогда он сказал, что это обычная формальность.
— У вас есть результаты того анализа? — спросила я у Климова.
— В электронной карте должны быть.
Он открыл компьютер. Несколько минут мы смотрели на бегущие строки. Потом врач нахмурился.
— Здесь только направление. Самого результата нет.
— Потому что Андрей его забрал, — сказала я.
Вера вдруг достала из кармана небольшую прозрачную коробочку.
— Не совсем. Сегодня утром санитарка нашла это в контейнере для использованных материалов. Она подумала, что это пробирка без маркировки, и принесла мне.
Внутри лежала пластиковая пробирка с засохшей наклейкой. На ней сохранились последние четыре цифры номера палаты и имя Никиты.
Климов побледнел.
— Это образец для генетического анализа.
— Кто его выбросил? — спросила я.
Вера посмотрела на журнал доступа к лаборатории.
— Вчера в двадцать два часа. Под подписью Андрея.
Всё сложилось.
Он не просто хотел сделать меня виноватой. Он хотел лишить Никиту права на наследство, объявив его чужим ребёнком, а меня — женщиной, которая якобы придумала болезнь, чтобы удержать сына возле себя.
— Но если он уверен в результате, зачем подделывать историю? — спросил Климов.
Я посмотрела на пробирку.
— Потому что результат не в его пользу.
В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Андрей. Его сопровождала незнакомая женщина лет пятидесяти в бордовом пальто. В руке она держала папку с нотариальной печатью.
— Елена, — сказал Андрей, — нам нужно поговорить без врачей.
— Говори здесь.
Женщина шагнула вперёд.
— Я родила Никиту. В роддоме мне сказали, что он умер.
Никита спрятался за мою спину.
Я внимательно посмотрела на её руки. На среднем пальце была глубокая белая отметина от кольца. Я видела её раньше — на фотографии, которую Андрей хранил в нижнем ящике стола и называл снимком «старого дела».
— Вы работали в роддоме? — спросила я.
— Нет.
— Тогда откуда знаете номер палаты, дату рождения и имя акушерки?
Она запнулась.
Андрей резко повернулся к ней.
— Отвечайте!
Женщина побледнела.
Я достала телефон и открыла письмо, которое получила месяц назад. Тогда я решила, что это очередная рекламная рассылка из клиники. В письме сообщалось: образец Никиты не совпал с образцом женщины, которую Андрей указал как его биологическую мать.
Я отправила его себе после того, как Андрей однажды ночью забыл закрыть ноутбук.
— Вы уже проверяли это, — сказала я. — И знаете, что она не мать Никиты.
Он бросился к телефону.
— Ты не имела права читать мою переписку!
— А ты не имел права вводить препарат в стакан ребёнка.
Заведующая отделением встала между нами.
— Андрей, вы покинете палату. Все материалы переданы в службу защиты детей и следственную группу больницы. Никита останется под наблюдением без вашего доступа.
— Елена, ты думаешь, победила? — выкрикнул он. — Без моих денег ты не сможешь оплачивать лечение!
Я достала из сумки папку, которую хранила на дне под детским альбомом.
— Я не забрала деньги. Я забрала документы.
Внутри лежали копии банковских переводов: Андрей переводил средства компании на счёт женщины в бордовом пальто. Он платил ей за роль, за заявления и за поддельную историю. Но одна подпись внизу была настоящей — его собственная.
Женщина закрыла лицо руками.
— Он сказал, что просто хочет вернуть ребёнка семье.
— Какой семье? — спросила я.
Она заплакала.
— Он сказал, что мальчик станет наследником только после смерти отца. А потом признался, что ваш сын ему не родственник.
В палате повисло тяжёлое молчание.
Андрей смотрел на меня, на Никиту, на папку с переводами. Он хотел получить компанию, но потерял единственное, что позволяло ему к ней приблизиться: доверие отца, подпись нотариуса и право называться защитником ребёнка.
Он попытался сделать шаг к сыну.
Никита отступил.
— Не подходи, — сказал он.
Голос у него дрожал, но он не спрятался за меня.
Андрей остановился.
— Никита, я твой отец.
Мальчик посмотрел на него и сжал в руке печенье.
— Отец не протыкает стакан.
Эти слова разрушили Андрея сильнее, чем любые бумаги.
Я осталась рядом с сыном, пока Вера открывала для него новую упаковку сока. Она сняла защитную плёнку у нас на глазах и поставила стакан на стол.
Никита поднял его обеими руками.
— Мам, ты будешь смотреть?
— Буду.
Он сделал глоток.
Потом ещё один.
За дверью Андрей что-то говорил сотрудникам, требовал адвоката, угрожал связями и повторял, что всё объяснит. Но его голос становился всё дальше.
Никита положил ладонь поверх моей.
— А если он опять придумает, что я чужой?
Я посмотрела на пробирку с его именем, на подпись в журнале и на маленькие проколы в крышке, которые едва не стоили ему здоровья.
— Тогда мы покажем ему не слова, — ответила я. — Мы покажем, кто был рядом, когда ты боялся пить.
Вера убрала пустой стакан в пакет для доказательств.
На его крышке больше не было ни одного отверстия.
Никита допил сок и тихо сказал:
— Мам, теперь я сам открою печенье.
Пропустили начало?
