ЧАСТЬ 4
…Я сжала телефон так сильно, что край чехла впился в ладонь.
— Кто приходил?
— Мужчина. Он назвался вашим супругом.
Брандон поднял голову.
— Что случилось с Лейлой?
Я не ответила ему сразу.
— Врач сказал, что у неё подозрение на нарушение слуха. Результаты готовы, но их нельзя обсуждать по телефону. Приезжайте утром вместе с документами.
— Я приеду, — сказала я.
— И, пожалуйста, больше никому не передавайте код доступа к карте пациента.
Звонок закончился.
Брандон побледнел.
— Я не забирал никаких результатов.
— Но приходил в клинику.
— Я хотел узнать, почему она не реагирует на погремушку.
— Ты мог спросить меня.
— Ты была занята.
— Я была матерью. Ты сам объяснил, что это моя работа.
Он вскочил.
— Я испугался!
— А я нет? Я каждый день смотрела на неё и боялась, что что-то упускаю. Но ты не хотел слышать мои вопросы. Ты хотел, чтобы я молча делала всё сама.
Лейла шевельнулась у меня на руках. Я поднесла к ней маленькую деревянную погремушку. Она не повернула голову. Айви потянулась к игрушке и задела её пальцами.
В груди у меня сжалось сердце.
— Завтра мы едем вдвоём с Мартой, — сказала я.
— Я поеду.
— Нет.
— Эми, это моя дочь.
— Тогда веди себя как её отец, а не как человек, который получает сведения через чужую подпись.
Утром в клинике пахло антисептиком и мятным чаем. На стене висели бумажные рыбки, и одна из них была приклеена вверх ногами. Брандон сидел рядом, сцепив руки между коленями. Марта ждала в коридоре.
Врач, доктор Кира Белова, посмотрела на нас поверх папки.
— У Лейлы действительно есть снижение реакции на левое ухо. Но окончательный диагноз ставить рано. Нужны дополнительные проверки.
— Это можно исправить? — спросил Брандон.
— Иногда слух восстанавливается, иногда требуется помощь специалиста. Главное — не пропускать наблюдение.
Он закрыл лицо ладонями.
Я смотрела на его пальцы и думала не о жалости. Я думала о том, сколько раз просила его сходить со мной на приём.
— Я звонила тебе в прошлый вторник, — сказала я.
— Телефон был разряжен.
— Я оставила сообщение.
— Я знаю.
— И не ответил.
— Я испугался.
— Ты не испугался. Ты отложил это, пока не смог спрятаться за моим материнством.
Врач опустила взгляд на документы.
— Здесь есть ещё одна проблема. В заявлении на отпуск указано, что Эми добровольно отказалась от работы. Но отдел кадров прислал запрос: подпись вызывает сомнения.
Брандон резко поднялся.
— Это не ваше дело.
— Как раз наше, — сказала я. — Потому что теперь я сама подам заявление и потребую восстановить мои права.
Он повернулся ко мне.
— Если ты вернёшься на работу, кто будет с девочками?
— Мы составим расписание.
— А если я не соглашусь?
— Тогда ты наконец вслух скажешь, что отцовство для тебя было условием, а не обязанностью.
Он посмотрел на дочерей. Айви спала в коляске, сжимая край белого полотенца. Лейла лежала рядом и не слышала, как за стеной хлопнула дверь.
Через неделю мы сидели у семейного психолога. Брандон принёс не цветы и не обещания. Он принёс расписание, составленное от руки: ночные кормления, приёмы у врача, стирка, закупка смеси. Внизу стояла одна строка: «Я сам отменил поездку, но не жду за это благодарности».
— Ты хочешь спасти брак? — спросила психолог.
— Я хочу перестать быть человеком, которого моя жена должна уговаривать заботиться о собственных детях.
Я посмотрела на него.
— А я не знаю, смогу ли снова тебе доверять.
— Знаю.
— Это не исправляется одним расписанием.
— Знаю.
— И ты не будешь проверять, насколько я «справляюсь».
— Не буду.
— И мою работу ты больше никогда не будешь обсуждать за моей спиной.
— Никогда.
Я не простила его в тот день. Прощение не приходит вместе с подписью на плане ухода за детьми.
Но я забрала документы из отдела кадров. Вернулась к работе постепенно. Брандон остался дома по очереди с няней и Мартой, а каждую неделю сам возил Лейлу на обследование.
Однажды вечером он позвонил мне из клиники.
— Она повернула голову на звук колокольчика, — сказал он.
Я закрыла глаза.
— Правда?
— Да. Я не хотел радоваться один.
На заднем плане звякнул тот самый маленький колокольчик.
Потом Лейла издала тихий звук, почти смех.
Брандон заплакал. Не от стыда и не от страха. Просто не выдержал облегчения.
Я тоже плакала, стоя в коридоре на работе, среди папок и чужих голосов.
Наш брак ещё не был спасён. Но у девочек появился отец, который больше не ждал, когда его назначат ответственным.
А моя тетрадь осталась у Марты. На последней странице она дописала дату и всего четыре слова: «Эми снова выбрала себя».
Когда я забирала её, между страниц выпал оранжевый брелок в форме рыбы. Брандон, видимо, снял его с сумки и вложил туда сам.
Я не выбросила брелок.
Я отнесла его в клинику и повесила над колокольчиком, на который Лейла наконец повернула голову.
— Слышишь? — прошептала я.
Лейла улыбнулась, а маленькая рыба качнулась над её кроваткой.
